Первый номер. 2025 г. (г. Липецк)

№ 40 ( 564 ) 14 октября 2025 года 12 ЛИТЕРАТУРНЫЙ АВТОГРАФ слепой и полностью парализованный. Нет никаких исключений! Во-первых, вы не будете получать от государства пособие — «детские деньги», а во-вторых, вас накажут согласно гражданскому законодательству. Поэтому после приезда дикий подросток- даун попал наконец в специальное учебное заведение. Каждый день за ним домой приезжал микроавтобус и забирал его в школу, а вечером привозил обратно. Дело это было непростое и даже опасное. Пока его заводили, как быка упирающегося, брыкающегося и ревущего, в автобус и там ремнями безопасности к креслу пристёгивали, семь потов сходило с шофёра и помощника, много чего повидавших и умевших. К непростой этой операции хотели даже привлечь родного отца. Его, безработного, в штат обещали зачислить и зарплату платить, да он отказался. С тех пор как я об истории этой узнал, три года прошло, и событие среди прочих в памяти затерялось. А недавно гуляли мы в парке, который находится на территории заведения для душевнобольных и одновременно городу принадлежит, и встретили сильно повзрослевшего, растолстевшего больше прежнего дауна- переселенца — его нетрудно было узнать по длинному тонкому шраму на правой щеке. Он катил важно на взрослом трёхколёсном велосипеде с толстой сумкой через плечо; я окликнул его, поздоровался. Он остановился, осклабился в фарфоровой улыбке и произнёс важно и вполне членораздельно: «Их бин Зергей. Их арбайте хир (Я работаю здесь)», — и покатил себе дальше. К слову сказать, дауны до семидесяти лет теперь запросто доживают. Музыкант Когда одним и тем же автобусом ездишь изо дня в день, к одному и тому же времени, то большинство пассажиров узнавать начинаешь и даже здороваешься. Вот мы с ним таким образом около года и сталкивались. Он где-то раньше садился. Когда я входил, он уже сидел на своём излюбленном месте в центре салона и, отрешённо уставившись перед собой, слушал какую-то музыку. Был он ужасно худой, нескладный, щёки запавшие, узкие губы совершенно бескровные, жидкие волосы висели длинными прядями и редко бывали расчёсаны, а в руки въелось какое-то бурое вещество, с которым он, видимо, постоянно работал; и всегда у него на шее висел яркий плейер, а в ушах торчали наушники. Спокойно он не сидел ни минуты, что-то всё время беззвучно напевал, осторожно, боясь зацепить соседа, водил перед собою руками — дирижировал, даже подпрыгивал несколько от возбуждения; при этом некрасивое длинное лицо его постоянно менялось: он улыбался — восторженно, осторожно, саркастически и вдохновенно... он гневался и печалился, отчаивался и вновь надеялся... Лицо его отражало бесконечную гамму чувств и их всевозможных оттенков. Я за это про себя называл его «музыкантом». Дважды мне удалось музыканта увидеть вне автобуса. Первый раз он шёл с какой-то седой женщиной — такой же, как он, худой и к тому же невероятно высокой. Плейера в этот раз на нём не было, и, может быть, потому музыкант выглядел жалким, чем- то невероятно напуганным: голова его была низко опущена, бедняга шарахался от прохожих, вздрагивал, если вдруг к нему кто-то нечаянно прикасался, двумя руками цеплялся за руку худой великанши, зябко жался к ней... Так карманная собачонка, спущенная на землю, без всякого повода в страхе жмётся к ноге хозяйки. А второй раз музыкант был один, и родной его плейер был с ним. Двигался музыкант довольно плохо: ноги при ходьбе заплетались, тело раскачивалось, голова на худой длинной шее моталась, как маятник... Но при этом он даже не шёл, а летел, глаза были полузакрыты, руки двигались широко и свободно, точно он управлял невероятно огромным оркестром; ещё, казалось, он пел — восторженно, упоённо, и лицо его при этом освещалось ликующей, победной улыбкой. День был субботний, центр кипел праздным, хаотично шатающимся народом, но ему было всё равно: в своём самозабвении он люд этот просто не замечал; он врезался в него, как форштевень врезается в воду, и толпа, как вода, расступалась, не в силах устоять перед этим напором, перед этой энергией всепоглощающего вдохновения. И я поймал себя вдруг на том, что завидую музыканту, завидую остро тем удивительным чувствам, которые он, должно быть, теперь испытывает. Правда, должен признаться, что зависть моя продолжалась всего одно только микроскопическое мгновение. Нинель и Ираклий Когда-то она была очень красива! Удлинённое лицо обрамляли волнистые волосы цвета гречишного мёда, глаза были светло-зелёные, колдовские, а веснушки придавали лицу чудесную прелесть и просто сводили с ума. А потом она заболела. Так же, как и брат, которого теперь уже нет. Болезнь неумолимо заковывала её тело в панцирь, почти сразу отняла возможность ходить, а теперь уже даже руки двигались еле-еле. Недуг прогрессировал, но происходило всё мучительно медленно, и каждый новый день нёс новую, невыносимоую боль; никто во всём мире ничем не мог ей помочь. Чтобы не оставаться всё время одной и хоть как-то отвлечься от боли, она попросилась на работу в маленький цех предприятия для инвалидов, где укладывала какие-то инструкции на дно картонных коробочек — это она могла пока ещё делать. Здесь они и познакомились. В равнодушной своей жестокости природа дала ему силу и красоту, а разум отняла почти весь: он не разговаривал, не читал, не писал, но понимал и мог делать довольно много. И работа в прачечной была у него, по меркам этого заведения, сложная и ответственная. А тут он её увидел, и с ним что-то случилось — непонятное, необъяснимое, что оказалось сильнее ущербного разума, выше издевательской воли природы. Будто душа его непонятным образом разглядела в этом бесплотном, неподвижном почти существе с реденькими тусклыми волосиками, ввалившимися щеками и узким беззубым ртом — изящную, удивительную красавицу, какой была она множество лет назад, и прикипела к ней, и больше ни есть, ни пить, ни дышать без неё не могла. Он носил в кошельке её фотографию, ту, где она сидит в кресле, протягивает к нему руки и улыбается, и всем подряд — знакомым и незнакомым — фотографию эту показывал. Подойдёт, достанет бережно из портмоне, подержит недолго у вас перед глазами, будто жалуясь, разведёт руками недоумённо и пойдёт, сокрушённо качая кудлатой большой головой. Стоило выпасть свободной минуте, как он немедленно шёл в упаковочный цех, к её