Книга Памяти. Том 6.

26 Память время М. А. Шолохов, А. Т. Твардовский, К. М. Симонов, Ю. В. Бондарев, П. П. Вершигора и другие советские писатели. Капитан Сабуров у К. Симонова ("Дни и ночи" он написал в разгар войны) живет мыслями Тушина, Караваева. В пыли, грязи, со смешанным чувством стыда и усталости он слушает женщину, в отчаянии говорившую об отходе наших войск от Харькова, Валуек, Россоши, Бо- гучара до самой Волги. "Куда загнали, а?" — прошептал он. В эту тяжелую минуту он думал не о том, как он шел сюда, а как придется идти обратно. И было в его невеселых мыслях то особое упрямство, свойственное русскому человеку, не позволившее ни разу ни ему, ни его товарищам допустить, что не будет этого "обратно". Он подумал, что именно здесь и лежит тот предел, за который уже нельзя переступать. Рядом Сабуров видел "воронежцев" — тех, кто воевал с ним под Воронежем. Каждый из них — драгоценность, потому что им можно было приказывать, не вдаваясь в подробности. Они знали, когда черные капли бомб, падая с самолета, летят прямо на них и надо лежать, и знали, какие бомбы упадут дальше и можно будет спокойно наблюдать за их полетом... Что под минометным огнем ползти вперед ничуть не опасней, чем оставаться лежать на земле... Что танки чаще всего давят именно бегущих от них. Они знали все те простые, но спасительные солдатские истины, знание которых давало им уверенность, что их не так легко убить. Сабуров, глядя на горящий город, услышал комдива Проценко: "А вы должны помнить — ночью не числом, а неожиданностью, как в Воронеже. Помните Воронеж? — Так точно! — Тогда держитесь, как в Воронеже, и еще лучше!" Как видим, писатель точно схватил всю премудрость солдатской службы и боевого везения, сам побывав во многих сражениях войны. У людей, защищавших Сталинград, образовалась некая постоянная сила сопротивления, сложившаяся как следствие самых разнообразных причин — и того, что чем дальше, тем невозможнее было куда бы то ни было отступать, и того, что отступать значило тут же бесцельно погибнуть. Все вместе взятое создавало ту упругую силу, имя которой было сталинградцы. Мамаев курган стал символом мужества и великого стояния нашего народа, отстаивавшего свою правду, постигавшего сущность праведного сражения за Отечество. Горьким и критическим было отступление наших войск после поражения в весенне­ летнем наступлении 1942 года, случившееся по вине Ставки Верховного главнокомандо­ вания, которая, вопреки предупреждениям о численном превосходстве и лучшей воору­ женности немцев, не прекратила, как предлагалось, движение войск Юго-Западного фрон­ та. Многие липчане, начав бой у границы, отбиваясь от превосходящих сил врага, вынуждены были к лету 1942 г. рыть окопы на родной земле —у воловских Ломигор, Богдановки, Тербунов и Фомино-Негачевки под Хлевным. Наша земля вновь стала местом упорнейшего стояния со­ ветских армий, имевших задачу сдерживать продвижение немцев к Сталинграду. 11 регионов области подверглись оккупации. Более 240 дней полыхала война на нашей земле. Мы держались мужеством войск генерала Ф. Я. Костенко, бивших врага в декабре 1941 г. Знали, как стойко бились воины в Смоленском сражении, под Ржевом и Вязьмой, как упорно стояли защитники Бреста и Севастополя, Одессы и Ленинграда. Бывший командир отделения пулеметного взвода 1-й гвардейской танковой бригады М. Е. Катукова В. Плотников вспоминает: "Воевал во многих местах, но такого огня, такого количества самолетов врага над нашими войсками, как под Липецком, не помню. С утра до вечера бомбежки, нахальные, с небольшой высоты, непрерывные обстрелы. Все делалось для того, чтобы уничтожить находившиеся здесь советские войска, не допустить формирования бригады катуковцев и других соединений в Липецке, Ельце и других местах. Пекло было настоящее". Здесь воины столкнулись еще с одним проявлением войны — беженцами. "В августе 1942 года, — рассказывает В. Плотников, — я был в селе Дмитряшевка, где увидел много людей — это бежали от врага жители Большой Верейки, которую немцы почти полностью сожгли, и других сел. Многие женщины и дети были ранены. Ребята плакали, старухи крестились. У каждого — сумка, мешок, корзинка с тем, что удалось схватить перед уходом, голодные взгляды на истощенных лицах. Мы, солдаты, чувствовали свою вину за то, что не можем пока остановить проклятого фашиста. Но мы поклялись не пустить его дальше. И слово свое сдержали". О тяжкой судьбе вынужденных скитальцев рассказывает В. А. Зорин: "Мы, дети военной поры, с осени 1941 г. на себе узнали страшное слово "беженцы". Враг теснил наши войска, люди в страхе бросали родной дом и бежали. У многих из нас отцы воевали, а здесь мимо проходили угрюмые старики, убитые горем старухи, осиротелые дети. Они еле тащили свой скарб и глядели на нас устало, почему-то с виноватой улыбкой. На тележке сидела девочка с безносой куклой и плакала, испуганная и голодная. Ну кто мог