Китаев А.С., Татьянкина Г.Б., Усманцы в Берлинской операции

Глава 1 ПОКЛОНИМСЯ ВЕЛИКИМ ТЕМ ГОДАМ… 16 С чердака строчит автомат, и наш боец падает, так и не добежав до танкиста. Да и танкисту помощь теперь не нужна — он намертво пригвожден к земле той же автоматной очередью. Утром, когда уже совсем рассвело, к нам в роту пробрался старший лейтенант Чевельча, комсорг полка. Высокий, стройный, розовощекий, в белом подворотничке и с надраенной пряжкой пояса, он крикнул прямо с порога: — Товарищи богунцы, наши взяли рейхстаг! Ура! В ушах моих все еще звенело, но эти слова были первыми, которые я услышал после того растреклятого фаустпатрона. Бойцы тоже крикнули «ура», кто-то пальнул в небо. Чевельче предложили кресло перед разбитым зеркалом: — Побрить-постричь? Мы смеялись. Скоро всему конец — дыму, копоти, кирпичной пыли, которая незримо витала в воздухе и сушила горло. И пострижемся, и побреемся — не в шутку, а на самом деле. Нет, сначала отоспимся. Никогда в жизни я не хотел спать так, как тогда в Берлине. Однако праздничное настроение у нас как рукой сняло, когда мы снова двинулись вперед. На этот раз продирались сквозь немецкие автоматные очереди не по улице, а по дворам. Лезли через какие-то завалы, отстреливались из-за углов, из-за обшарпанных, полуразрушенных стен. Весь квартал в руинах — видно, здорово поработала здесь наша авиация. Немцы сопротивляются с яростью обреченных. В одном дворе меня окликает солдат из второго взвода — я помню его по автостраде, где он, дурачась, катал нас на трофейном «оппеле». Сальников его фамилия или Сотников, забыл. — Помоги, студент. Согнувшись, подбегаю к нему. — Ранен? — Вроде бы. Лицо бледное, в глазах — лихорадочный блеск. Еле-еле шевелит правой ногой. Под коленкой — кровавое пятно. Я лезу в вещмешок, разрываю индивидуальный пакет, говорю ему: — Нож есть? — Есть, — отвечает он, показывая на бок, где змеится цепочка. Дергаю за цепочку, к которой привязан нож. Собираюсь им полоснуть по голенищу сапога. А солдат кричит: — Не трожь! — Ты что, очумел? — Не трожь! Кто мне даст такие сапоги? Я смотрю на его кожаные, без единой складки немецкие сапоги, и меня берет злость: — Вот оттяпают ногу... — Тащи! Я стаскиваю с него сапог. Он морщится, поскрипывает зубами. Но терпит, терпит, разнесчастный собственник! Сапог надает, из него струйкой стекает кровь. Я быстро разрываю раненому штанину, накладываю из бинта жгут, а другим бинтом перевязываю рану. — Сиди тут, жди санитаров. — Ладно. Топай. Делаю несколько шагов в сторону, однако он зовет меня. С досадой оборачиваюсь: — Что? — Спасибо, студент. Ни пуха тебе, ни пера! — К черту! — отвечаю я, и мне отчего-то становится весело, легко на душе.