Китаев А.С., Татьянкина Г.Б., Усманцы в Берлинской операции

УСМАНСКИЙ ВКЛАД В ПОБЕДУ 17 Догоняю Киселева — рота ведет бой в доме, что выходит на улицу, по которой наступали ночью. Падаю на кирпичи рядом с Медведевым. Немцев не видно, хотя пальба кругом страшная. Сквозь полуразрушенную стену виднеется изгородь из массивных остроконечных пик, а за изгородью — серая глыба огромного здания из бетона. — Что за дом? — спрашиваю у Медведева. — Имперская канцелярия. Говорят, там сам Гитлер окопался. И Геббельс, и Ева Браун. — Брось врать... — За что купил, за то и продаю, дуралей. В нашей кирпичной коробке мы застряли до самого вечера. Стал накрапывать дождь, посвежело. А мы — в одних гимнастерках. Худо будет, если застрянем здесь, под дождем. Однако ночь нам суждено было провести в подвале этого дома. Мы забрались туда все, кроме троих, что оставались наверху, в боевом охранении. Киселев пересчитал нас, загибая пальцы. Ровно двадцать, не считая Сорокина, прибежавшего к нам попрощаться,— его перевели командиром роты в другой батальон. Во время передышки, на автостраде, нас было сто четыре. Далеко не занимательная арифметика. В подвале сыро, но тепло. Валяются какие-то ящики, стружка. Откуда-то появились свечи — натыкали их по всем углам. Прямо против каменных ступеней обосновался телефонист — тот самый, с которым глотали пыль в Ангальтском вокзале. Узнал меня, крепко стиснул мою руку. Улыбается. А тогда злой был, как дьявол. Появился Катков. Приволок два эмалированных ведра, прикрытых крышками, и вещмешок сухарей. В одном ведре — разбавленный спирт по случаю Первомая, а в другом — мясной борщ и рисовая каша с изюмом, первое и второе вместе, навалом. Мы клянем старшину, на чем свет стоит, а ему хоть бы что: — Дак ведь две руки. — Оставил бы спирт! — Нельзя без спирту. Праздник. Смеемся, что с него возьмешь! Конечно, к ведру с борщом и кашей никто не притронулся, как, впрочем, и к ведру со спиртом. В первом часу ночи, когда мы с Медведевым и еще одним бойцом — продрогшие, вымокшие — спустились из боевого охранения в подвал, зазуммерил телефон. Киселев взял трубку, отозвался. Отвечал он однообразно, скупо. Все мы смотрели на него — невысокого, в мешковатой гимнастерке из английского сукна, седого, усталого. Какую дадут команду? Неужели вылезать из этого подвала в дождь, в темь? Киселев передал трубку телефонисту, сел на ящик, проговорил: — Ровно в два — артобстрел. Продлится до пяти. А в пять— штурм имперской канцелярии. Отдыхайте. Катков, собираясь вернуться на КП батальона, сказал: — Может, письмо у кого есть? Я вспомнил, что не писал домой целую неделю. — Погоди, старшина. Но не только я захотел написать письмо — все зашумели: — Погоди! До артобстрела еще целый час! Боец написал, что жив—здоров, что все пока хорошо, что Берлину — капут, что еще одна атака, и мы уже не будем считаться фронтовиками