Китаев А.С., Татьянкина Г.Б., Усманцы в Берлинской операции

Глава 1 ПОКЛОНИМСЯ ВЕЛИКИМ ТЕМ ГОДАМ… 12 — небольшая выемка. Видно, фаустпатрон годится для металла, для танковой брони, кирпич ему не по зубам. Выскакиваем на улицу, кричим Сорокину: — Что делать? — Берем другой дом, вон тот, подальше! — А этот? — Потом разберемся! За мной! И опять мы бежим, швыряем гранаты, перемахиваем через высокие подоконники. Напряжение достигает такого накала, что, как мы потом узнали, один из наших бойцов, Жерехов, широкоплечий, кряжистый сибиряк, влетев в какую-то квартиру и увидев в полумраке прихожей фигуру человека в немецкой плащ–палатке, не раздумывая вскинул автомат. А в ответ лишь звон разбитого стекла. Оказывается, стрелял он в зеркало, не узнав в нем самого себя... Вперед, быстрей вперед! Поздно ночью заняли какой-то цех — линии станков, ящики с готовыми деталями; на окнах — щиты светомаскировки. Командир роты старший лейтенант Ионов, туго затянутый ремнем, скомандовал: — Отдыхать! За цехом — широкий двор, на его противоположной стороне — низкое и продолговатое каменное здание. В том здании отстреливается первый батальон, а нам — передышка. … В строю кто-то пробормотал: — Посмотрим. А после перебежки по обломкам моста через Тельтов-канал, когда Ионов так и не рискнул перебраться на другую сторону, вместе со всеми, хотя постреливали мало и беспорядочно, мы ему вынесли наш солдатский невысказанный приговор: пижон и трус. Вот и сейчас, отчитывая Сорокина и Киселева, он больше всего дрожал за себя, помня, как святцы, давнюю фронтовую примету: погиб ординарец, погибнет и командир. Появился комбат. Он был бледен, марлевая повязка стала землисто-серой. Отозвав Ионова и взводных, ушел с ними в глубину мастерских, на совет. А денек выдался знатный — солнечный, теплый, настоящий весенний денек! Мы сидели под навесом неподалеку от входа в полуподвал, жевали колбасу, набивали диски патронами, писали письма. Все думали о конце войны, о родном доме, о близких, но никто об этом даже и не заикался. До финала — рукой подать. Доживем ли? — На кой черт нам эти передышки! — проворчал вдруг Медведев, потирая длинный хрящеватый нос. —Шли бы да шли... Прав Вася. Тяжелей всего было в эти короткие минуты передышек, когда можно было думать о чем-то ином, вспоминать. Мы — Севка, я и покойный Бальберг — знали, что у Медведева неприятности в Москве: ушла к какому-то тыловику жена. Медведев учился на втором курсе режиссерского факультета киноинститута, женился, дуралей, — его же выражение — перед самым уходом в армию. Ему особенно тяжело было во время передышек. Когда мы писали письма, он уходил прочь. Не из деликатности, конечно. Меня, Медведева и Курбатова вызвали в мастерские, к Копаеву. Батальонный окинул нас взглядом, попросил подойти к узенькому окну, за которым была неширокая улочка, а за улочкой — опоры какого-то огромного, недавно разбомбленного здания, меж которых груды, горы битого кирпича. — Такое дело, хлопцы, — сказал нам с хрипотцой Копаев. — То, что вы видите, — это Ангальтский вокзал. Надо захватить там плацдармишко и продержаться до вечера. А вечером мы штурманем. Ясно? — Ясно,— ответили мы дружно, но тихо.