Китаев А.С., Татьянкина Г.Б., Усманцы в Берлинской операции

УСМАНСКИЙ ВКЛАД В ПОБЕДУ 11 Раздался оглушительный выстрел. Мы были так возбуждены, так взвинчены, что, не сговариваясь, пальнули в небо из автоматов, крикнули «ура». Еще один выстрел из орудия, еще... Смеялись, радовались солдаты, смеялись, радовались офицеры, наш комдив и немолодой военный с трубкой. А команды все раздавались, и снаряды летели в хмурое небо, чтобы разорваться там, в Берлине. Не знаю почему, но мне в тот момент больше всех запомнился подполковник Колмогоров. Может быть, потому, что он был среди старших командиров самый молодой? Лет двадцать пять, не больше, а уже командир полка! Честно, я завидовал ему, его судьбе. А через несколько дней мы хоронили гвардии подполковника Георгия Фроловича Колмогорова в Берлине. И это же самое орудие стреляло над свеженасыпанным холмиком в районе Ангальтского вокзала. День и ночь идут бои... Гудит, грохочет артиллерия, с остервенением отплевываются минометы, и справа, и слева, и откуда- то сверху звонко строчат автоматчики. Город — в огне. Тяжкий, смрадный дым витает над крышами, стелется по исковерканной земле, проникает в дома, в подвалы — в каждую щель. Дышать — нечем. И все-таки мы дышим, чтобы бежать, падать средь завалов, подниматься и снова бежать — через дворы, вдоль и поперек улиц,— швырять лимонки в зияющие глазницы окон и врываться во все то, что зовется Берлином. Шестые сутки наш гвардейский полк ведет уличные бои. Все далеко не так, чему нас учили в военной школе в лесах под древним Гороховцом: нет ни строгой линии фронта, ни тыла, ни рассчитанных до мелочей заданий. Ты на втором этаже — вот он, твой фронт, внизу твой тыл. Но так было пять — десять минут назад. Сейчас же все смешалось: под тобой почему-то оказались немцы, а на третьем — клокочет пламя. Где фронт, где тыл с точки зрения БУПа — Боевого устава пехоты?.. В первые дни уличных боев мы еще как-то старались маскироваться, - припадать к земле — рыли лопатками окопчики. Теперь не до лопаток, не до окопчиков. Вперед! Вперед!.. Однажды, правда, о лопатках вспомнили. Когда брали Темпельгофский аэродром. Мы на одной стороне взлетной площадки, немецкие танки, врытые в землю,— на другой. Танки стреляли болванками. Снаряды плюхались впереди и позади нашей цепи глухо, не взрываясь, словно и не снаряды это, а жирные осенние куропатки, падающие на стерню. Мы разрывали землю ножами, ладонями, ногтями — зачем побросали лопатки?.. Врываемся в пятиэтажный дом. Все идет как по маслу: швыряем — для профилактики — гранаты, прочесываем комнаты, занимаем один этаж, второй, третий. Половина дома — наша, другая половина — немецкая. А дом разделен толстенной стеной, брандмауэром — только тогда я узнал, как это называется. Пытаемся выбраться на крышу, но верхний этаж обрушился, одни стены торчат. Не стены, а скалы — попробуй, одолей! Бежим вниз. На втором этаже встречаем Медведева, у него фаустпатрон. Комвзвода -2 младший лейтенант Сорокин, у которого на груди сверкает новенький орден Ленина — получил за бои в Лодзи,— кричит Медведеву: — Бей по стене! Медведев становится в дверном проеме, поднимает фаустпатрон. Пламя. Грохот. И пыль. Ничего не видно. Пробираемся туда, где, по нашим расчетам, брешь. Но бреши нет Советский артиллерийский расчет ведет огонь на Кепениккер Штрассе в Берлине