Книга Памяти. Том 6.

32 Память Часто менявшая санитарную сумку на оружие А. А. Черноплекова из с. Красное вспоминает: "На войне мы не были сухарями, пригодными для выполнения приказа. Народная жизнь и там выступала в своем многообразии. Выкраивали время для чтения книг, занимались самообразо­ ванием, некоторые даже заканчивали дивизионные партшколы. В полку была художественная самодеятельность. Когда случалось быть на отдыхе, строили где-нибудь в лесу сцену, давали спектакли, пели, плясали, декламировали, сочиняли частушки. Артисты все у нас были из солдат. Я до сих пор с удовольствием вспоминаю наши фронтовые концерты. Нет, да и спою тихонько любимую песню". Ротным запевалой был В. И. Казарцев, зенитчик 238-го артполка. "До боя и после боя, на привале, — говорит он, — песня дух поднимала и часто выводила из стресса солдата. Да и в медсанбате она помогала не хуже лекарства". Ну как не подтянуть вслед за ветераном памятную многим песню "На бызымянной высоте", когда это как будто про тебя: Дело вкуса. Но никак не сравнятся с русской задушевной песней те, что на чужом языке, заунывно-гнусаво и совершенно равнодушно, будто отбывая номер, исполняются сегодня, с утра до ночи слышны по радио, навязывают молодежи в киосках вместе с непотребными видео­ фильмами. Если уж хотят знакомить с мировой культурой, то пусть дают шедевры действительно глубокие, мелодичные и содержательные, а не примитив и пошлятину, как нередко бывает. Вкус к музыке, хорошей песне тоже надо воспитывать. Нас иногда упрекают, что мы все восхваляем, скрывая горькие, тяжелые факты войны, какой ценой досталась победа. Это несправедливо. В памяти остаются и обыденные и самые страшные картины войны, мы все говорим напрямую. А все дело в том, что не мы начали войну, на нас напали, нам войну навязали. Так что шасть в кусты или руки вверх — и конец войне?! Такую глупость не раз слышим. Питают ее не только недоброжелатели, но и наши СМИ. Им верить, что надеть на голову барабан. Нет, у русского человека и мысли не могло быть о сдаче. Обстоя­ тельства требовали держаться, набираться опыта, чтобы изгнать врага. Дума о семье, своем родном крае перекликалась с мыслями о Родине. За нее мы шли в бой, терпя лишения и невзгоды. Да, на войне как на войне. Можно все 4 года провоевать в пехоте и дойти до Берлина или же погибнуть в первом бою. Выйти из окружения, вступить в партизанский отряд и продолжать бить врага или оказаться в плену, в числе без вести пропавших. В трудные дни 1941—42 гг. по срочной мобилизации в часть попадал паренек, ни разу не стрелявший. А тут бой, непре­ рывные атаки. Быстро учили его отвести затвор, перезарядить винтовку, правильно бросить гранату, чтоб себя не покалечить. Случалось, что первым погибал обучавший, а новобранец вживался, его обходила смерть, и не всегда он погибал — становился бывалым воином. После гибели оставалась красноармейская книжка, но и ее не всегда успевали выписать. В окопах в жару приходилось лежать рядом с раненым, и не всегда была возможность оказать помощь. Тяжко видеть смерть боевого товарища, не можешь не то что предать его земле — голову не высунешь. Ждали ночи и тогда справляли тризну по воину. Но самое страшное на войне — видеть внезапную смерть девушки в шинели — телефонистки, радистки или санитарки, при рытье окопа наткнуться на останки в спешке захороненной солдатки,, Никогда не забудется тот военный руководитель, который постоянно с солдатами, заботится о подвозе боеприпасов и питания, распоряжается о раненых, чтобы окоп был глубже и бруствер повыше, чтобы можно было по ходу сообщения добраться с мини-кухней до стрелка или пу­ леметчика и накормить их. Но относительное благополучие зависело не только от взводного или комбата. Механизм войны настолько сложен, что стечение обстоятельств становилось причиной воинского неустройства, на­ прасных жертв. Можно было попасть к нешибко грамотному командиру, к старшине-самодуру. Отступления, нерадостные думы о семье, оказавшейся в оккупации, отсутствие писем из дому плохо влияли на наше настроение. Долгие дни сражений, потери, позиция на открытом безлесом пространстве. Отсутствие землянок, палаток, простых укрытий. Переходы, часто заканчивавшиеся расположением в сараях, под навесами. Поспать удавалось под открытым небом. Кругом все раз­ рушено. Где тут до бани. Сами стирали, подшивали подворотнички, чистили и мыли сапоги, чинили ботинки. Могло прийти бедствие — вши. Тогда находили пустую бочку, заливали на дно воду, в средней части укрепляли решетку и, когда вода закипала, бросали на нее всю одежду, оставаясь в чем мать родила. Это была реальность. Позицию не бросишь, в город не пойдешь, когда кругом стрельба и разорение, в любую минуту можешь расстаться с жизнью. Все было. В этом и состоит проклятие войны. Где уж тут до приукрашивания! Мне часто снятся все ребята, Друзья моих военных дней, Землянка наша в три наката, Сосна сгоревшая над ней. Стою на огненной черте У незнакомого поселка, На безымянной высоте. Как будто вновь я вместе с ними