Знамя Октября. 1970 г. (с. Доброе)

Б А Г Р Я НЫЙ СВЕТ ...ПОДОШЛА ко мне Ира с зе> пеной маленькой книжечкой и, как всегда, стоя очень прямо и так же прямо смотря мне в глаза, сказала: — Я Багрицкого учить не буду. — Может быть, ты думаешь, что к-конкурсу не успеешь! — Успею. Но не буду. — Не нравится! -— Почему ж! — Она пожала плечами. — Нравится. Только эта поэма для пионеров. — А ты комсомолка. — Конечно. Мы уже полгода комсомольцы. Вы лучше покороче дайте. Все равно слушать не бу^ дут. Это было две недели тому на* зад. — Подумаешь, ей не понрави* лось,— сказал тогда кто-то в учи­ тельской.—.Подрастет— поймет. Те­ бе-то что! Что ты к ней пристапаУ Пусть лучше Пушкина учит. Если бы сейчас отвечали на корбление, как в XIX веке,—а эти слова и были оскорблением,—«Г бы вызвала их на дуэль. За Пуш­ кина, за Лермонтова, за Багрицко­ го. И вот сегодня я шла в класс 8—в с этой зеленой книжечкой, специально для Иры И, конечно, для других, шла одна,-без секун­ дантов, но на дуэль. Снова звонок, в который раз сегодня. Снова знакомые цветы в- горшочках, кувшинчиках и даже консервных коробках — массовое озеленение школы! — стенгазеты- и мои взрослые дети, не ус­ покоившиеся после перемены, го­ товящиеся просидеть еще 45 скуч-: ных минут. 1«Эх, отменили бы эти классные чаеы!»| Я жду. А они все настраиваются, словно разлажен­ ные инструменты. — Ребята!— говорю я. . Они уже чувствуют, что за этим последует «перестаньте сейчас же!» Но они слышат совсем другое: «Вы знаете этого человека!» Подни­ маю повыше портрет его, с труб­ кой, в рубашке с расстегнутым зо- ротом. Затихают, а в углу все еще кто-то теребит тетрадку. — Это Эдуард Багрицкий. Я вслух вспоминаю Москву. Но­ водевичье кладбище все золотое от осенних листьев, от блеска ку­ полов, от легкого прикосновения солнечных лучей к памятникам. Отцветают последние астры. А вот какие-то цветы ярко-оранже­ вые, каждый как маленький кос­ тер с тремя язычкалли пламени. На памятнике сбоку—«Юрий Олеша». Вот где осталась тайна «Трех трл- сАкбв»... Я взглянула еще раз, и еще, и вдруг будто ударил в лицо свет гигантского прожектора. Прямо в центре костра возвышался темный вытянутый прямоугольник. Багриц­ кий... Нет, не прочла, а кто-то ска­ зал , в тишине, кто-то стукнул пря­ мо в сердце три раза, и второй раз чуть посильней... А может, бо­ евой конь тронул мостовую копы­ том! Ведь тогда кавалерия шла за гробом поэта, и лошади мерно а с е к а з цокали по-МОСТОВОЙ и высекали слова на камне: «Нас водила мо­ лодость в сабельный поход»... Рисую уголок Новодевичьего на доске. Говорю о его стихах, ко­ торые можно сравнить со степью, насквозь продутой бешеными сквозняками революции. Ему не суждено было мчаться по степи— почти с самых юных лет Багриц­ кий страдал астмой. Но разве та минута, когда надвигается приступ удушья, — уже конец! Долой тос­ ку! Долой одиночество! Да здрав­ ствует Робин Гуд! ' Воздух, которого так не хватало, пришел к нему в стихах: соленый морской ветер, аромат лесов, где жили смелые люди. Железный рыцарь Феликс Дзержинский, ге­ рои гражданской войны разгова­ ривали с поэтом в самые страш­ ные часы. Сын Всеволод, который тогда был совсем маленьким, пе­ ренял у от1р| этот багряный свет, и если бы не война, он жил и пи­ сал бы отличные стихи. Читаю. Они удивляются, что Ба­ грицкий — ^то: «Н Пушкин падает в голубоватый Ко>лючий снег». И это: «За Пушкина я мстил под Перекопом». «И я благоговейно подымаю Уроненный тобою ' пистолет». Становится все легче и легче го­ ворить, будто дышу этим беше­ ным сквозняком, и вдруг в какой- то момент начинаю понимать смысл слов: слышно, как муха пролетит. Открываю поэму, которая отме­ чена закладкой и которую отверг­ ла девочка, сидящая у окна. Валя, Валентина, Что с тобой теперь!.. Она была подругой Севы Баг­ рицкого, пионеркой решительной, носившей красный галстук вопре­ ки желанию родителей. И даже в больнице, умирая, она осталась верна клятве и не надела кре­ стильный крестик, что принесла ей мать. — Я всегда готова... Слышится окрест. Ира сидит прямо, даже слиш­ ком прямо, и кажется спокойной, но на меня не смотрит. Толя Дья­ ков вечно улыбается и шуршит какими-то бумажками, но сейчас сжал ладони в кулаки, будто удер­ живает что-то очень дорогое. Кто сложил руки на коленях, кто при­ слонился к спинке парты, и все они почему-то прячут глаза от ме­ ня. Нас водила молодость В сабельный поход. Нас бросала молодость На кронштадтский лед. Но в крови горячечной Подымались мы. Но глаза незрячие Открывали мы... За стеной шум, крики. Уже по­ звонили, и все летят по лестнице в раздевалку. А они сидят. Двери распахиваются, кто-то. заглядыва­ ет, но ни один из мальчишек не приветствует его, как это бывает обычно. Заканчиваю, смотрю на доску и стираю Новодевичье. Они очень тихо встают, проходят по одному в дверь, опять пряча свои глаза и порозовевшие щеки. Ира на­ девает берет и застегивает порт­ фель. Так и подмывает заговорить с нею, и я спрашиваю: «Разве это только для пионеров!» Она уди­ вленно взглядывает, не понимая, о чем я, и рассеянно говорит: «До свиданья». Она где-то далеко, не в классе, не в нашем городе и даже не в этом времени. Я одна. В окне серый декабрь, сыплет снежок, но в классе очень светло. Багряным светом, который идет от маленькой зеленой книж­ ки, наполнен весь этот тусклый прекрасный день.' А. СМЕТАНИНА. С в и д а н и е с д е р е в н е й * * * Хочу уехать за леса. Пить воду из колодца, Не слышать грохот ^ колеса. Хвоинкой уколоться, И самый дальний горизонт С зубчатою каймою Раскинуть, как зеленый зонт, Над мною и тобою. * * Перспектива, перспектива — Остроклювые планты. Раскосмаченные ивы, Чьи-то в крапинку платки, ‘ Чьи-то губы, чьи-тб руки... Жар — I ' - деревню хоть пали, ...Две бессонные разлуки Отпечатались , в пыли. СМЕТАНИНА* На киностудии «Мосфильм» в творческом объединении писателей и киноработников кинорежиссер Юлий Карасик заканчивает свою но­ вую работу — фильм «Чайка». Снимает картину оператор М. -Сус­ лов. В новом фильме зрители увидят своих любимых актеров: Юри.ч Яковлева, Ефима Еапеляяа. Николая Плотникова, Валентину Телич­ кину, Аллу Демидову, Людмилу Савельеву, Армена Джигарханяна.' На снимие: на съемках фильма. Справа на.тево: Тригорин — ай' тер Юрий Яковлев, Аркадина — актриса Алла Демидова, Дорн ^ актер Ефим Капелян и Маша — актриса Валентина Теличкина; Фото в. МАСТЮКОВА. ФатОхронина ТА&О 5 Д е к а б р ь с к о е с о л н ц е . Фотоэтюд Е . Крашенинникова. В Л А Д И С Л А В З О Р И Н Баллада о Гарсиа Лорке Гранада еще не проснулась, Гитара еще не звенела. Ворота тюрьма распахнула, .Машина затарахтела. В кузове три франкиста, Старый крестьянин и Лорка... Спал ветер в оливковых листаях. Месяц лежал на пригорке. Как вырезанные из бумаги. Скалы вдали стояли. —Мы вас отправляем в лагерь, -7 Лорке и деду сказали. Но сердце все равно радо: Значит живем, Гранада! Три тусклые сигареты. Белый старик над кабиной. Да голос отвыкший поэта. Да черные карабины. Поэт, заколдованный ночью. Ветер глотает мглистый. Под небом зеленым хохочет. Толкуют с ухмылкой франкисты: Сидел в одиночке, а надо ж. На редкость попался веселым... Уже позади Гранада, Машина влетела в поселок. По площади, мокрой от ночи, Гудящей от хоты когда-то, Гуляли четверо молча. Цветы целовал пятый. Солнце вспучилось грузно, Тучи вспоров лучами. Снова все пятеро в кузов Сели друзьями. Смеялся, как мальчик, Лорка, Оттаявший ночью сырою... Но что-то машина смолкла, Захлопнули челюсти трое. В роще лимонов росистых Скрылись старик и франкисты. Выстрел раздался резкий. Вздрогнул Лорка в рассвете, И— замолчал по-детски, Так смех обрывают дети. Щеки покрыла серость. Глаза широко распахнулись. Он понял, но не поверил, И вдруг заплакал, сутулясь. Трое вернулись, присели, А Лорка глядел на тучи, И пальцы к борту прикипели, Он плакал беззвучно. Окурки в пыли затоптали Грубыми сапогами Франкисты И сухо сказали: — Эй, парень, пойдем-ка с нами. До рощи метров пятнадцать. Как с ней тяжело расставаться! Пахло рассветной прохладой. За рощей лежала Гранада. «В колокола звонкие. Бей, Гранада. Колокола слушают из тумана Андалусские девушки Утром рано...» И горы, и звезды, и грозы Сейчас в непонятное канут... Он шел, как в бреду, а слезы Дробились об острые камни. А он ожидал пощады, И голос призывно рвался; «Ах, будь моя воля, Гранада, Я бы с тобой повенчался!» Вот миг — и погаснет небо. Как будто под небом и не был. Три черные точки нервозно К груди его поднимались... Вдруг высохли теплые слезы. Только в ресницах остались. Успел он услышать выстрел, И пули в теле застыли, Лорка пошел на франкистов. От страха те отступили. Залпы не прекращаясь. Эхом катились по далям, А Лорка все шел, качаясь, И снова враги отступали... Как пахнет лимоном на свете! И рухнул поэт на камни. От смерти уйдя в бессмертье, Дорогу обняв руками. Когда убивают поэта, В скорби деревья и травь1. Плачут о нем горицветы. Дождь выпадает кровавый. Молча убьют поэта, А после и мертвого прячут. Плачут о нем рассветы, А люди о нем не плачут. ...Устало франкисты курили, О пустяках говорили. Друг другу ладони сунув, В Гранаде они расстались... Но у фашистов в подсумках Патроны еще остались. К нам м ч То 5рипад|1й на ноленм, То вдруг срываясь Бдйль стрелой, К нам мчит зима! Быстрей оленя, Колючей сНежиою метлой, И вот уж день Короче ночй, И убыстряет быстрый бег* И|Т з и м а и по дорогам, как по строчкам Летит, летит тетрадный снег. Зима, зима! Светло й шусТрО Огнем Пойеньев озЯрЯеТ печь, Шумит Я трубе на крыше узкой* Срывая снег с железных плеч. И. ХАРИН,