Сельский восход. 2021 г. (с. Измалково)

15 СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД № 35 (12999) • 2 сентября 2021 года ЧЕРНАВЕ — 900! «Ты не ждала меня, Родина…» Эту хрупкую семидесятисеми- летнюю женщину зовут Александра Ильинична Барышева. В Америке ей дали другое имя — Алексия. Она не любила этого навязанного ей имени. Насколько проще и милее —Шура… Чернавские церковные колокола зазвонили вдруг в один из дней 1933 года неутешно, жалобно, соборно. Хоронили мать пятерых детей, стар- шей из которых была четырнадцати- летняя Александра. Почерневший в одночасье отец не шел, а будто нес, качаясь, неподъёмный груз. Скорб- ная толпа плакала. Дома отец сказал: «Доченька, Шура моя, может, те- бе лучше уехать в Днепропетровск?.. К крестной… Там будешь учиться». Совестливая, притихшая девоч- ка послушалась совета отца и уеха- ла в город. Вторую сестру, синегла- зую малышку Катю Барышеву, взя- ла на воспитание тетка, отцова се- стра Маша. Шура не попала учиться. Ее устро- или домработницей в семью врачей, у которых было два ребёнка. Все бы ничего. Ну уже тогда поселилaсь в зелёно-серых красивых глазах девоч- ки ранняя не проходящая грусть. А беда приходит не одна. Самая страш- ная из них—ВеликаяОтечественная 1941-1945 гг. Когда бомбой угодило в дом, где жила Шура, жильцы, что остались живыми, выскочили на ули- цу, убитые остались на месте под ру- инами. Выскочили, кто в чеммог на… немецкиештыки, которые и«вопхну- ли» взрослых, детей в крытые бре- зентом машины. Куда везли—не до- кладывали: через Украину в Польшу, Германию, в набитом трюме по морю тащили в Соединенные Штаты Аме- рики. Длинный путь. «Куда нас ве- зут?» — все спрашивала Шура, дро- жа от холода, страха, от неизвестно- сти. Да разве она одна такая горева- ла и плакала?Охранники, добытчики живого товара, посмеивались: «До- мой, домой. Не орите. Заткнитесь, свиньи…». После войны брат Иван разыскивал родную сестру. Но бума- ги были присланы, что она погибла при бомбежке. Подробно описать, где пребыва- ла русская девушка, сколько месяцев и лет (ей уже в 41 году было 22 го- да), я не могу. Шура многое не пом- нит. Не потому, что она такая бес- памятная — в Германии «сбили па- мять». Там же она ослабла слухом и зрением. Ходит с молодых лет с ма- леньким, как ракушка, слуховым ап- паратом в правом ухе. Немного слы- шит. Левое ухо лопнуло. Белые во- лосы ее слегка заколоты на макуш- ке там, где ожог от оглушившего ее электротока. Точно сказать, что бы- ло с ней, не может, бледнеет, подер- гивается, а то и теряет сознание — не выдерживает. «Делали «шак», — говорит» (то есть — шок!). Помнит, что у хозяина, куда ее распредели- ли, она вязала мужской зеленый сви- тер, шарф с бубенчиками, варежки теплые с одним пальцем. Ей все при- носили шерсть. Много. Но это дли- лось, может, месяца два. В те же молодые годы насиль- ственно без наркоза произведена «операция» по стерилизации. За- чем? Чтоб не имела детей? Нужен был просто робот? И она работала. Одна на один сначала с Польшей, за- тем с Германией, а уже потом, до 17 сентября 1996 года, с «цивилизован- ной» Америкой. И все же она везде, где только можно и не можно, гово- рила: «Я есть русская! Хочу домой… В Россию!.. На родину, в Чернаву. У меня там родство». Отлучали от России: забудь! За- чем? — содрогаясь, спрашивают у меня дети. Зачем? — безграмотно, не сочувственно, порой недоуме- вают взрослые. Зачем? — спросите у торговцев живым товаром. А я не знаю. И Шура не знает. Таковы, ви- димо, были скрытые для нас «зако- ны» ушедшей второй мировой. За- коны, возможно, нелюдей, прода- ющих русских, украинцев, поляков, евреев…Шура видела их одиноких, оглушенных в своем доме преста- релых. Долгое эхо войны. С ее кон- цлагерями. Пропавшими без вести, искалеченными судьбами. В ста- линское время даже думать нель- зя было о возвращении. Не приняв- шей никакого подданства, веры, на- сильственно, удерживаемой рабы- ней жила. Шурой Барышевой. «Ноу, ноу!» — поправляет меня она. — И насмешливо: «Алек-к-ксией!». Пом- нившей свое родство. Уходившей от перенесенных страданий в неиз- вестно кем открываемые двери чу- жестранья. Искала и находила ра- боту — ее спасение и надежду, хоть какое-то утешение. Уборщица в До- ме Митингов, у студентов, в «готе- ле». Ходила по длинной дороге на ночлег пешком, говоря сама с собой по-русски, чтоб не забыть. Уже впе- ремешку — то с немецкими, то с ан- глийскими словами. Дорога не мешала ей думать, вспоминать, кого-то оспаривать. Ко- пила деньги, чтобы во что бы то ни стало вернуться к сестре Кате, бра- тьям. Небольшое увеличенное па- спортное фото (пропавшего без ве- сти) брата Тихона (Тихонка) у нее всегда было (и сейчас) с собой. «Ты сумасшедшая, — говорили ей нани- матели, боссы. — У тебя никого нет. А у нас ты будешь делать то, что нам надо. «В твоей Расии, хе-хе, тебя ж и расстреляют!». Шура с обидой, с бо- лью вздрагивает всем телом, когда передает эти убивающие душу лжи- вые словечки. Наговоры. Дрожат ко- лени, бледнеет. «Забудь все. Ты те- перь — дома!» — успокаивает бед- няжку. А у самих сердце прокалыва- ет; сжимается от ее печали. Многие годы, изо дня в день, гля- дя в большие окна чужих стран, жда- ла она ответа от чиновничьих орга- низаций по розыску родственни- ков. Но не могли (а может быть, и не искали) из Америки разыскать Бог весть какую деревеньку — Чернаву. Атлантида какая затерялась в липец- ких краях! И лишь в 1991 году забрезжил огонек поздней надежды. Шура, больная сахарным диабе- том, сердцем, нервами и т.п., уже в доме престарелых. «Старческий дом», — с акцентом говорит она. И, наконец, спасибо людям из между- народного и нашего Красного Кре- ста, региональному московскому обществу «Силы дружбы». Пришла весточка из далёкой, родной Черна- вы. От брата Ивана Ильича. Затем от Катюши, по мужу Павловой. «Люби- мая, жалкая наша сестрица. Приез- жай к нам. Никакого трухолебья не бери, вези домой свою душу…» Без комка в горле эти полуграмотные кричащие послания двух родных се- стер читать нельзя. Ещё труднее – помочь воссоеди- ниться. Два приглашения (визы) про- пали безрезультатно. «Старческий дом», видимо, не спешил расстать- ся со своей «бредовой» клиенткой, которая исправно платила за все: за комнату отдельную на девятом эта- же (109 долларов в месяц), телефон, который частенько не соединял, за стекла и дужки очков, обогреватель. Пломба на один зуб по нашим день- гам — 500 тысяч. И прочая краси- вая жизнь по-американски — очень и очень дорога для русской уборщи- цы с пенсией 380 долларов. «Я, может быть, и осталась там доживать, — говорит она — если бы со мной был хоть кто-то из род- ни. А вот душечке — сердцу не при- кажешь. Я русская христианка. Я из России. У меня родство в Чернаве!.. — наверное, миллионы раз повторя- ла она в чужестранье. —Там хорошо, чисто. За 35 центов можно автома- тически постирать и тут же получи- те сухое белье. Машины ходят на га- зе по ровным дорогам…» «А сердцу разве прикажешь!» Огромным тяжким бременем лег- ла на плечи невинной, насильствен- но удерживаемой женщины вся ее жизнь, унесенная ветром и злом военного лихолетья. «Подумаешь, Америка на венике, — говорит она шутливо, но критически. —Вы дума- ете, Валя, там свечи ставят прямо? Нет, тоже накосяк…». Здесь даже небо выше. В Москве… Очень мно- го звезд… А сколько белых берез от Липецка до Ливен…» Право же, улица неприглядная возле Катиного дома со старой гру- шенькой под окном. С малинником в яблоневом саду. «Ох, Боже!» — зажала Ильинична ладонями свое бледное (начинающее лишь в Чер- наве понемногу оживать) лицо. С омерзением смотрит на разбитые тракторами мутные от грязи колдо- бины, лужи. Зато индоутки поливают себя этой густой грязью, прихорашивают- ся, потирают хохолком головы, кры- лья, до хвоста достают. Смешно, ко- нечно, но и стыдно. Стыдно, что воз- ле домов лучших доярок села, здесь — у Кати и Михаила Павловых, воз- ле АлександрыКупавых на Пушкарке —на дорогах ребенку утонуть запро- сто можно. И взрослый-то поскольз- нется—пропал. Жил бы на этой ули- це в иные времена какой-нибудь ве- сомый партиец, не то что камнем бы выложили дорогу, но и асфальтиком пригладили. А порядок —что? Рабо- чая сила, соль земли — не в почете. Словесный «почет» да полезным делом заменить бы, действитель- ной заботой о людях. Но это к сло- ву — наболевшему. Может, и попра- вят дороги по нашей родине. Кото- рую через всю жизнь пронесла в ду- ше и мыслях наша чернавская жен- щина — Александра Барышева. Не вытравились у Шуры кое-ка- кие картины детства. Вот у Наташи Прозоровой на Цыганском они пле- тут кружева. РядомСаша Газин, пуш- карский ухажер. Он переставляет ей по узору иголки. Кружевная дорож- ка движется, плетется. Пора бежать к маме. «Нет, не провожай меня, Са- ша!» — противится скромная кру- жевница, легкая, зеленоглазая га- зель в ситцевом платье. «Но почему? — не понимает ее влюбленный неза- дачливый паренек. —Я тебе не нрав- люсь?» — «Мы оба с тобой …Алек- сандры — вот!» — не очень убеди- тельно ответствует Сашенька и убе- гает. Оборачивается: «До завтра!» Шурик и этому рад. Завтра он опять с нежностью и обожанием будет пе- реставлять тонкие до боли иголки. И милая кружевница, весело погро- мыхивая папиными коклюшками, бу- дет плести дивное, чистое кружево, нисколечко не уставая и не отставая от других. Приходила недавно, проведала ее уже в Чернаве Наташа Халяпина. Подружка-ровесница. Тоже 1919 го- да рождения. «Ох, Шурка, ды как жа ты в тувалет тут у деревни будишь ходить! Тут ведь на улицу надо ид- ти, хе-хе, место нежное морозить. В америках, небось, все в комнатах де- лается?» Качает сочувственно голо- вой. Все смеются: Катя, Михаил Ива- нович, ливенские гости, я. Муженек Кати, мой двоюродный братец, МихаилИванович, 50 лет па- стухом отработал, радушно и сопе- реживательно относится к своей но- вой жительнице. Повторяет ее аме- риканские слова. «О, кей! — он про- износит с напором, «хоккей», так-то его растак!» Шура снисходит удив- лением, прощает его. Понемногу она вспоминает чернавские словеч- ки: «оборка» (веревка), грибы «ря- довки» (строем, в ряд, растут), «об- слажок» (обшлаг), «бурачки в шта- нах», «малого росточка», «аршин», «кружартель». И опять с неохотой об Америке: «Там нету …сосулек. Вроде замерз- нет все, глянешь, опять уже вода. Сы- рость. Все в электричестве. Машины, как на пожар, мчатся. Все всё покупа- ют, покупают. А мне ничего не надо. Мне домой надо… 46 лет до 63 год- ков проходила на своих ногах, пеш- ком, на работу не опаздывала. Ни- когда не выпивала, не закуривала… Нашпиговали таблетками в «старче- ском доме». Спрашивает: «Когда же им будет конец?»—«Никогда, —от- вечают холодноватые хожалки (мед- сестры). И все же 27 сентября 1996 года Шура, наглотавшись нашей валери- аны и валидола, с величайшим до- стоинством, сначала по-английски, затем по-русски сказала отъезжа- ющим из Москвы американцам: «Я, Александра Барышева! Я остаюсь в России!» Родина не ждала ее, потому что не знала, что кружил ее бедственный ветер чужестранья. Хватит ли у нас душевного такта, тепла, чтобы ото- греть ее душу?Она всегда помнила и любила Россию так, как сейчас вроде бы и стесняются сказать. Сейчас все больше ропщут, критикуют. Ждут, чтоб кто-то, а не мы ее украсили и обогатили. А на чужой сторонушке бываешь рад…своей воронушке. Чу- жая сторона, может, и лучше, богаче, шикарнее, но — мачеха. Очень люблю приходить я к объе- динившимся теперь в одну семью се- страм Кате и Шуре во главе с Михаи- ломИвановичем,мужемКати. Вотвче- ра ходила по колено в грязи к ним за Шуриными фото. Смотрю, прилепи- лось чье-то лицо к ночному освещен- ному окну. Да, Шура: узнала меня, бе- жит открывать. Чуткая, интеллигент- ная, ласковая.Онасоскучиласьпорус- ской зиме, ждет ее — чтобы легче ды- шалось…Пусть скорее забудет она долгиегодынеуютногочужестраньяи хоть на старости лет приникнет к род- нымистокам, пустьинессамымсовер- шенным их бытом. В домике сестры с грушенкойстолетнейподокном, сма- линникомвяблоневомсаду.Споющим на дворе петухом, коровкой, добрыми запасами съестного в погребе. С жар- кой от горящих дров, успокаивающей душу русской печью… • В.А. КУПАВЫХ, с. Чернава