Сельский восход. 2020 г. (с. Измалково)

13 СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД № 20 (12933) • 21 мая 2020 года ИСТОРИИ В КОНВЕРТЕ «И лежит на полюшке сапога- ми к солнышку с растакой-то ма- терью наш геройский взвод...» «Колоколенку» Леонида Серге- ева (шапочного знакомого по ка- занскому комсомолу) по тради- ции поём за праздничным сто- лом в День Победы. Последнее время не могу допеть послед- ний куплет — горло перехва- тывает. Нас, родившихся после войны, вполне можно называть «Дети Победы» — не было бы Победы, не было бы и нас. Дет- ство прошло в большом селе на слиянии Камы и Волги (самое широкое место Волги — 40 км, противоположный берег виден только в очень ясную погоду). Село перевалочное, несколько пристаней, и в нём всегда бы- ло много инвалидов войны — на пристанях, на базаре, на па- роходах, которые причаливали. «Москва-Астрахань», «Москва- Уфа», «Москва-Пермь» и т. д. На деревянных каталках, на ко- стылях, без ног, без рук. А по- том они резко исчезали (их со- брали в интернаты с полулагер- ным режимом). А вот ветеранов ВОВ не было. Были «фронтови- ки». Наши отцы. Которые никог- да не говорили о войне, как буд- то её и не было. Но наше дет- ство пришлось на «оттепель», и мы узнавали о войне в кино. «Летят журавли» и «Баллада о солдате», «Судьба человека» и «Чистое небо», «Без вести про- павший» и «Живые и мёртвые». Простые, немудрённые чёрно- белые фильмы без спецэффек- тов и прикрас, снятые фрон- товиками о фронтовиках, вой- не и о «самом главном». Мама приходила из РДК заплаканная (правда, когда привозили ин- дийские фильмы типа «Цветок в пыли», рыдали все женщины, но это другие слёзы). А отец за ночь несколько раз вставал, ку- рил на веранде свой «Беломор» и кашлял. Потом, в 70-е, пошли цветные фильмы, с мудрым ге- нералиссимусом и маршалами, любившими стучать кулаками и кричать в трубку: «Стоять на- смерть! На-а-а-смерть!!!» Они и стояли. Насмерть. Фронтовики ничего не боя- лись, ну разве только своих жён. И то пока трезвые (фронтовые 100 граммов и в мирное время никто не отменял). Бывало, что доставалось жёнам иногда. А по утрам просили прощения и кля- лись, что никогда и больше ни грамма в рот и пр. И жёны их, конечно, прощали. Фёдор Абра- мов написал, что второй фронт открыли не американцы. Второй фронт открыли женщины, стари- ки и подростки 22 июня 1941 го- да. Он так и называл — «Бабий фронт». И неизвестно, на каком фронте было тяжелее. У отца было 10 сестёр, он — младший. Я застал пятерых, все — вдовы. Как они радовались, когда им, отра- ботавшим всю жизнь в колхо- зе за трудодни, дали пенсию — сначала 12 рублей, а потом — 20 («Ну теперь-то что не жить!»). Жили садом, огородом, подни- мали детей, внуков. Иногда меня оставляли ночевать у старшей, тёти Клани. По утрам, повязав пионерский галстук, проводил с ней политинформацию. Уплетая пирожки и поглядывая на потем- невшие иконы, рассказывал ей, что Бога нет (Гагарин в космо- се никого не видел), что вместе с поднявшейся с колен Африкой мы скоро покончим с проклятым американским империализмом и что съезд КПСС постановил, что к 1980-му году мы будем жить при коммунизме. По радио Коб- зон пел «Куба — любовь моя!». Она вздыхала, крестила украд- кой и говорила всегда одну и ту же фразу: «Лишь бы не было во- йны». Лет через 30 за поминаль- ным столом по отцу, видя, что я перекрестился, тихонько спро- сила меня на ушко: «Бог-то есть, Вовочка?» — «Есть, тётя Кланя». Думал, спросит теперь про ком- мунизм — нет, промолчала. Да и что с меня, дурака, взять? Вздох- нула, перекрестилась и прошеп- тала: «Лишь бы не было войны». Фронтовики не носили орде- на. Хотя цену им знали. Отец с войны привёз фарфоровую пель- менницу и цейсовский бинокль. В пельменнице хранились доку- менты, облигации госзайма, ко- торыми мама, учительница на- чальных классов, в войну полу- чала зарплату, и 3 отцовские на- грады — орден Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За взятие Будапешта». Отец как-то спро- сил меня: «Почему медали «За освобождение» Варшавы, Пра- ги, Белграда, но «за взятие» Бу- дапешта, Берлина. Так я получил первый политурок. Потом были и другие. Как-то беседовал он на улице с моложавым полковни- ком, у которого вся грудь в на- градах. Поймав мой взгляд, по- том коротко мне бросил «Он с 27-го года». И, видя моё не- доумение, так же коротко «27- й на передовую не посылали». В фильме «Любовь и голуби» о том, что дядя Митя (С. Юрский) — фронтовик, узнаёшь только по одной фразе. Когда Кузякин (А. Михайлов) учит сына-призывни- ка ползать и говорит, что у них старшина за задетую верёвочку — наряд вне очереди, дядя Ми- тя замечает: «А у нас колючую проволочку натягивали... Нем- цы... А к ней — мины...» И закуривает. А взгляд — жёсткий, и понимаешь — фрон- товик. А в 2014 году 95-летний Даниил Гранин, приглашённый в бундестаг, в простеньком пид- жачке без единой награды, стоя, почти час рассказывал тихим го- лосом немецкой политической элите о своей войне, о Ленин- граде. «И мы победили». И — нескончаемые овации. И Мер- кель, стоя на костылях, со сло- манной ногой, утирает слёзы (как и многие). А газеты на дру- гой день вышли с заголовками «Русские взяли рейхстаг вто- рой раз», «Без единого выстре- ла!» и т. д. Отец всю жизнь носил на пиджаке только университет- ский «поплавок». И был равно- душен к наградам. Знал по се- бе, что сначала пели «Броня крепка и танки наши быстры», «А вместо сердца — пламен- ный мотор», «Могучим сталин- ским ударом», «Малой кровью на чужой земле». А через 3 не- дели немцы уже взяли Смоленск. «Вставай, страна, огромная! Вставай! На смертный бой». И встали. Профессора и студенты, трактористы и сталевары, учи- теля и вчерашние школьники. И велика Россия, а отступать не- куда, и за Волгой для них земли нет... А на миру и смерть красна. «И за ценой не постоим». А це- ну до сих пор не знаем. Истори- ки и политики до сих пор спорят — то ли 27, то ли 42. Миллиона! Статистика. Такой Великой Победы нет ни у одной страны, ни у одного на- рода. Такой беспримерной чело- веческой беды и такого беспри- мерного человеческого горя — тоже. Кто-то из великих сказал: «С такой войны нельзя прийти победителем». Наверное, поэ- тому они и никогда не говори- ли о войне и не носили орде- на. Хотя даже песню написали «Фронтовики! Наденьте орде- на». Правда, уже в 70-е вышел закон «О ветеранах». Появи- лись льготы, ветеранские отде- лы в магазинах. В них раз в ме- сяц можно было купить ну, на- пример, 1 кг гречки. Фронтови- кам. Победителям... А вот «Ми- нуту молчания» родители всег- да ждали. Особенно помню пер- вую. 1965 год. Приехала из Мо- сквы тётя Аня (лётчица в полку Марины Расковой) с дядей Се- ней — тоже лётчиком. Пришли дядя Петя — «Полундра» (Чер- номорский флот) с тётей Тоней — зенитчицей, дядя Коля (пехо- та, Севастополь, плен, фашист- ские лагеря, потом — наши). Звя- канье вилок, разговоры вполго- лоса. «Ну, сколько там ещё? — Да немного, ещё полчаса». А по- том голос Левитана, от которо- го мороз по коже, фоном — ще- мящая мелодия. «...Наступает... Минута... Молчания». И над се- лом, над Волгой — звенящая ти- шина... А потом уже — оживлён- ные голоса, тосты. И песни. На- ше село — бурлацкое. А бурла- кам что — лямку тянуть, водку пить да песни петь. Как они пе- ли, как пели! И что «кто-то с го- рочки спустился», и что «нель- зя рябине к дубу перебраться», и что «моряк красивый сам со- бою», и что «на тот большак, на перекрёсток», и что «каким ты был, таким ты и остался». Со- ловьи замолкали — прислуши- вались. А могли и «Чёрного ко- та» грянуть, тогда соседские со- баки возмущались — не нрави- лось про котов. И до поздней ночи. И не повторялись. И всё про любовь. Думал: «Это у нас в 8 классе Монтекки-Капулетти отдыхают! А у них-то какая лю- бовь? Старые ведь» А им всего- то по 40 с небольшим. А они уже и страну защитили, и хозяйство восстановили, дома построили и сады засадили. И нас народи- ли... Поём мы за столом те же пес- ни — а не те! Потому что поём ртом. А они — душой. Сердцем. Про себя. И ещё. Слово «совесть» для них не было пустым звуком. Ес- ли тебя ругали: «У-у-у, паразит бессовестный», ты понимал, что идёшь уже по кривой дорожке, и хуже уже не бывает. И они бы- ли добрыми, даже о немцах пло- хо не говорили. В столе у В.П. Астафьева (из тех, кого называ- ют «совесть народная») после кончины нашли листок: «Я при- шёл в мир добрый, родной и лю- бил его безмерно. Ухожу из ми- ра чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на про- щание». Поразительно. Репрессированный отец, ги- бель матери, детдом, голод, хо- лод, всю войну в окопах, по- сле войны тот же голод, тяжё- лая жизнь. А он называет тот мир родным и добрым... Что-то с нами, наверное, не так... По- стараюсь в мае съездить к от- цу. Иван Григорьевич Алексан- дров. До войны — учитель. В во- йну — простой «Ванька-взвод- ный», командир взвода управле- ния батареи, дивизиона, коман- дир огня 187 отдельного броне- поезда. Сталинград, Днепр, Ки- ев, Одесса, Кишинёв, Бухарест, Будапешт. После войны — опять учитель. А перед этим с утра по- раньше приду к памятнику в Ва- сильевке. Прочитаю поимённо — 12 Иванниковых и 12 Крыловых, 7 Проничевых, 6 Хлабыстиных и 4 Шульгиных... 240 глотовских мужиков. Поставлю фронтовые с горбушкой хлеба и скажу им, что они победили. И что мы их помним. • В. АЛЕКСАНДРОВ, с. Васильевка P.S. Последние строчки в «Колоколенке» — «Рана неза- житая. Память неубитая. По- люшко. Да солнышко. Да герой- ский взвод». «На горе, на горочке Стоит колоколенка. А с неё по полюшку Лупит пулемёт...» Колоколенка