Сельский восход. 2019 г. (с. Измалково)

3 стр. 20 апреля 2019 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД ¤Á˾ɹËÌÉÆ¹Ø ÊËɹÆÁϹ ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê ВЕСНА Полетела Зинька на реку. Летит над полем, летит над лугом, слышит: всюду ручьи поют. Поют ручьи, бегут ручьи — все к реке собираются. Прилетела на реку, а река страшная: лёд на ней посинел, у берегов вода выступает. Видит Зинька: что ни день, то больше ручьёв бежит к реке. Проберётся ручей по ов- ражку незаметно под снегом и с берега — прыг! — в реку. И скоро многое множество ручьёв, ручейков и ручьишек набилось в реку — под лёд попрятались. Тут прилетела тоненькая чёрно-белая птичка, бегает по берегу, длинным хвостиком по- качивает, пищит: — Пи-лик! Пи-лик! — Ты что пищишь? — спра- шивает Зинька. —Что хвостиком размахиваешь? — Пи-лик! — отвечает то- ненькая птичка. — Разве ты не знаешь, как меня зовут? Ледолом- ка. Вот сейчас раскачаю хвост да как тресну им по льду, так лёд и лопнет, и река пойдёт. — Ну да! — не поверила Зинька. — Хвастаешь. —Ах, так! — говорит тонень- кая птичка. — Пи-лик! И давай ещё пуще хвостик раскачивать. Тут вдруг как бухнет где-то вверху по реке, будто из пушки! Ледоломка порх — и с перепугу так крылышками замахала, что в одну минуту из глаз пропала. И видит Зинька: треснул лёд, как стекло. Это ручьи — все, что набежали в реку, — как пона- тужились, нажали снизу — лёд и лопнул. Лопнул и распался на льдины, большие и малые. Река пошла. Пошла и пошла, — и уж никому её не остановить. Закачались на ней льдины, по- плыли, бегут, друг друга кружат, а тех, что сбоку, на берег вытал- кивают. Тут сейчас же и всякая водяная птица налетела, точно где-то здесь, рядом, за углом ждала: утки, чайки, кулики-долго- ножки. И, глядь, Ледоломка вернулась, по берегу ножонками семенит, хвостом качает. Все пищат, кричат, веселятся. Кто рыбку ловит, ныряет за ней в воду, кто носом в тину тыкает, ищет там что-то, кто мушек над берегом ловит. — Зинь-зинь-хо! Зинь-зинь- хо! Ледоход, ледоход! — запела Зинька. И полетела рассказать Старо- му Воробью, что видела на реке. И Старый Воробей сказал ей: — Вот видишь: сперва весна приходит в поле, а потом на реку. Запомни: месяц, в который у нас реки освобождаются ото льда, называется апрель. А теперь лети-ка опять в лес: уви- дишь, что там будет. И Зинька скорей полетела в лес. В лесу ещё было полно снега. Он спрятался под кустами и де- ревьями, и солнцу трудно было достать его там. В поле давно уже зеленела посеянная с осени рожь, а лес всё ещё стоял голый. Но уж было в нём весело, не то что зимой. Налетело много разных птиц, и все они порхали между деревьями, прыгали по земле и пели — пели на ветвях, на макушках деревьев и в воздухе. Солнце теперь вставало очень рано, ложилось поздно и так усердно светило всем на земле и так грело, что жить стало легко. Синичке больше не надо было заботиться о ночлеге: найдёт свободное дупло — хорошо, не найдёт — и так переночует где-нибудь на ветке или в чаще. И вот раз вечерком ей показа- лось, будто лес в тумане. Лёгкий зеленоватый туман окутал все берёзы, осины, ольхи. А когда на следующий день над лесом поднялось солнце, на каждой берёзе, на всякой веточке пока- зались точно маленькие зелёные пальчики: это стали распускаться листья. Тут и начался лесной праздник. Засвистал, защёлкал в кустах Соловей. В каждой луже урчали и ква- кали лягушки. Цвели деревья и ландыши. Майские жуки с гуденьем но- сились между ветвями. Бабочки порхали с цветка на цветок. Звонко куковала Кукушка. Друг Зиньки — Дятел-Крас- ношапочник — и тот не тужил, что не умеет петь: отыщет сучок посуше и так лихо барабанит по нему носом, что по всему лесу слышна звонкая барабанная дробь. А дикие голуби поднимались высоко над лесом и проделывали в воздухе головокружительные фокусы и мёртвые петли. Каждый веселился на свой лад, кто как умел. Зиньке всё было любопытно. Зинька всюду поспевала и радо- валась вместе со всеми. По утрам на заре слышала Зинька чьи-то громогласные крики, будто в трубы кто-то трубил где-то за лесом. Полетела она в ту сторо- ну и вот видит: болото, мох да мох, и сосенки на нём растут. И ходят на болоте такие боль- шие птицы, каких никогда ещё Зинька не видела, — прямо с баранов ростом, и шеи у них долгие-долгие. Вдруг подняли они свои шеи-трубы да как затрубят, как загремят: — Тррру-рру! Тррру-рру! Совсем оглушили синичку. Потом один растопырил крылья и пушистый свой хвост, поклонился до земли соседям да вдруг и пошёл в пляс: засеменил, засеменил ногами и пошёл по кругу, всё по кругу; то одну ногу выкинет, то другую, то поклонит- ся, то подпрыгнет, то вприсядку пойдёт — умора! А другие на него смотрят, собрались кругом, крыльями враз хлопают. Не у кого было Зиньке спро- сить в лесу, что это за птицы-ве- ликаны, и полетела она в город к Старому Воробью. И Старый Воробей сказал ей: — Это журавли: птицы се- рьёзные, почтенные, а сейчас, видишь, что выделывают. Потому это, что и лес оделся, и все цветы цветут, и все пташки поют. Солнце теперь всех обогрело и светлую всем радость дало. Виталий БИАНКИ, (из сказки-рассказа «Синичкин календарь»). АПРЕЛЬ (ЦВЕТЕНЬ) Расцвели подснежники на лесной опушке, Нет теперь дороги в лес Зимушке-старушке, Правит здесь теперь Весна — знатная красавица, Шлют ей птицы свой привет, солнце улыбается. Там, где ступит, в тот же миг почки распускаются, От утомительного сна деревья просыпаются, Играют в салочки, резвясь, белочки-подружки, И трезвонят громче всех сороки-хохотушки. Надежда НИКОЛАЕВА. СОЛН ЕЧНЫЙ ГОРОД (Окончание. Начало в сентябрьском выпуске). Утром меня разбудила мать. Я открыл глаза и в тревоге при- поднялся. Аннушка держалась ручками за спинку кровати и под- прыгивала, щёчки её краснелись, она повизгивала и улыбалась. —Выздоровела? — спросил я. — Да вроде получшало, а Серафим Прокопьевич к брига- диру за лошадью пошёл. Леликов наказал Аннушку в Дрязги везти, в больницу. А прямо говоря, я что-то не знаю, может повре- менить, глянь на неё. Аннушка веселилась и лопо- тала. Мать нарядила её в новое платьице в голубой цветочек и в розовую кофточку. У дома остановилась телега. Я увидел в окошко, как лошадь мотала головой. В дом вошёл Серафим Прокопьевич. — Собрала? — спросил он. — Серафим, я что-то сомне- ваюсь, — вдруг заплакала мать, — может не везти её, глянь, ей, как будто, получше. —Не сомневайся, а делай как Леликов сказал, он больше нас с тобой понимает. У него никаких средств нету, а вдруг что случит- ся. Пальтишко и одеялко возьми в дорогу, — приказал он. Мать решительно вытерла слёзы и торопливо заговорила: — Коля, сынок, гляди тут за Сашкой, за цыплятами. Ешьте картошки в чугуне, молоко в корчашке пейте, понял? Да со спичками не балуйтесь, а то всё сгорит и мы голые будем. Серафим Прокопьевич по- стелил на телегу сено, подержал Аннушку, пока садилась мать; сел сам, дёрнул вожжи, лошадь взмахнула хвостом и тронула с места; телега скрипнула и по- далась, мать грустно поглядела на меня и покачала головой… Сашка долго не просыпался, и я решил его будить. Я залез на печь, растолкал его и сообщил, что мы дома одни. Сашка горько заплакал и отвернулся от меня. Я слез с печи, как отец ходил по избе и говорил: — Вставай, будем белый от- цовский хлеб с молоком есть, а то сил нет терпеть, когда дядя Серафим мать и Аннушку домой привезёт. Сашка слез с печи и молча сел на лавку к столу. Мы поели и забыли про них думать, игра в машины из репьев увлекла нас. Мы строили дороги и сломали два высоких подсолнуха… потом пришла жена дяди Серафима, тётя Фёкла и накормила нас горячей картошкой… После обеда мы сидели на крыльце и глядели на дорогу. День, казалось, никогда не кон- чится. Проехала телега с копной сена, лошадь рывками перестав- ляла ноги и косилась на хозяи- на; он шёл рядом и нёс в руке вдвое сложенные в о ж ж и … п р о ш л и мимо дома соседские ребятишки, Чижик и Ванька Картуз. — Куда это вы? — спросил я их. — За камсой в сельмаг мать послала. — Пойдём и мы, — сказал Сашка. —Нельзя, а вдруг приедут… Потом мы вспомнили про балалайку, про струны и забылись работой. А вечером мы снова сидели на лавке и разговаривали. — Наверное, сегодня одни будем ночевать, не приедут, — рассуждал я, — до Дрязгов трид- цать километров, а лошадь у них плохая; дед Максим им Хохлатку дал, а она от старости ленивая стала… Сашка поглядел на меня и двинул носом. — А мы как же, одни будем? — спросил он обижено. —Одни, — подтвердил я, — а ты не бойся, наша изба крепкая как сундук. Сашка надул губы и помолчал. — Перетерпим ночь, — за- ключил я твёрдо, — Аннушку надо лечить, а то она не будет спать, уморится и умрёт… Сашка, вдруг, заплакал, как давеча утром, как-то потерянно и отчаянно. Солнце село в тёмное облако, сразу сгустились сумерки, и по- тянуло прохладой. — Пойдём в дом, Сашк, — поёжившись, предложил я, — будем про них думать, они почуют и приедут. Мы вошли в сенцы, я запер обе двери; на улицу и на двор. Сашка зашёл в дом, сел за стол, положил голову на руки и про- должал плакать. Я взял спички и зажёг лампу. У дома послышалось дви- жение. Я выглянул в окно и закричал: — Приехали, — и выбежал в дверь. Мать входила молча, когда я распахнул двери, она несла Аннушку на руках. Она подошла к сундуку, положила её на его крышку, развернула и заголосила горестно и отчаянно. Вошёл СерафимПрокопьевич. — Никому не досталась… Вошла следом тетка Фёкла. Мы глядели, ничего не пони- мая, на Серафима Прокопьевича и на тетку Фёклу; на мать и на неподвижно лежащую сестру и тупой страх нашёл на нас, — мы уцепились за материну юбку и зарыдали вместе с ней… Отец приехал на другой день после похорон Аннушки. Он раз- машисто шёл к дому напрямки, через кукурузное поле. Мать издали увидела его, — она целый день сидела и глядела на дорогу, — и побежала на встречу. Мы с Сашкой устремились за ней; он отстал, а я бежал за матерью ничего не видя, слезы застилали мне глаза, кукурузные стебли больно стегали по рукам и лицу. Осенью мы переехали в город, оставив хутор, домок в три окна, своё детство и сестру. На её могилку уже напада- ли листья, налетевшие с кустов сирени, непроходимо окружаю- щих сиротливый погост. Геннадий РЯЗАНЦЕВ-СЕДОГИН, прозаик, поэт, член Международной Ассоциации Писателей и Публицистов.  Серафим Прокопьевич постелил на телегу сено, подержал Аннушку, пока садилась мать; сел сам, дёрнул вожжи, лошадь взмахнула хвостом и тронула с места; телега скрипнула и подалась, мать грустно поглядела на меня и покачала головой…  Мать входила молча, когда я распахнул двери, она несла Аннушку на руках. Она подошла к сундуку, положила её на его крышку, развернула и заголосила горестно и отчаянно.