Сельский восход. 2019 г. (с. Измалково)

3 стр. 30 марта 2019 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД ¤Á˾ɹËÌÉÆ¹Ø ÊËɹÆÁϹ ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê ДУШЕВНЫЕ РИФМЫ Пролетело лето, отгремели грозы, И осень не оставила свой след. Вот опять метели и опять морозы, За окном холодный лунный след. Промелькнула молодость, чувствую— старею, Что-то быстро так летят года. У калины руки я теплом согрею, Только сердце не согрею никогда. Томно воет ветер, и шумят берёзы, И гудят от ветра провода. Долгий зимний вечер, жгучие морозы. И я одна тоскую у окна. Снова будет лето, и вернутся грозы. И наступят снова холода. Лишь мои надежды, золотые грёзы Канули навечно, навсегда. Лидия ТРОФИМОВА, с. Чернава. МАРТ (ПРОТАЛЬНИК) Солнца луч постучался в окошко, Похудели, присели сугробы, Побежали ручьи по дорогам, Проснулись медведи в трущобе. Почернели поля и пригорки, Залились звонким смехом капели, Улыбаются солнцу девчонки — Весна близко, грачи прилетели. Надежда НИКОЛАЕВА. СОЛНЕЧНЫЙ ГОРОД (Продолжение. Начало в сентябрьском выпуске). К примеру, арбуз, — отец взял в руки ломоть, — сейчас его поешь, воду выпустишь, а энергию в себе оставишь — ей двигаешься и ей мыслишь, и с любым продуктом так… Или мясо поешь, в нём энергия дер- жится от травы, которую корова щипала… А коль у человека корень есть — рабочий класс, — сейчас, брат, в человеке такое место найти, куда солнечную энергию подавать прямиком, минуя продукты, как в растение… Тогда, брат Серафим, в рабочем классе все главные вопросы жизни упразднятся… — Как так? — вылупил глаза Серафим Прокопьевич. — А так. Хлеб не нужно будет растить и есть его не нужно будет. Тогда остаётся одно рабочему человеку — прямой путь к познанию вселенной и всей жизни… — А кто же на земле работать будет? — спросил обескураженный Серафим Прокопьевич. — Землю распашут, чтобы растения не брали энер- гию. А главное — ель и сосну поспилят; зимой, понятно, с энергией трудно, чтобы больше и больше падало на долю человека, оставят растения только для памяти и красоты... но это не сразу, конечно, — заключил отец, — темноты ещё много и, главное, она в людях живёт… —Мудрёно и чудно, — сказал Серафим Прокопьевич. — И мне чудно, а всё к тому идёт… Все помолчали… — А их когда возьмёшь, и как там жить будете? — указал на нас Серафим Прокопьевич. Аннушка потянула к нему ручки. Он взял её с пола и посадил к себе, — только когда фуражкой лицо заслоню, тогда мимо пройду, — сказал он улыбаясь Аннушке, — а то как узнает меня и не пропускает; прямо берёт за руку и веди её, делай ей музыку, заводи пластинку. — Подросла, я её и не угадал, — сказал отец. Аннушка что-то лопотала по-своему и пританцовы- вала на коленках Серафима Прокопьевича. — Я вот Насте говорил вчера, — рассказывал отец, — пока я у кума Ивана, он меня прописал, уличком его дружок… А теперь я частный домок приглядел. Отаплива- ется так: электричество титан греет. Перезимуем, а к весне возьмём план и построимся. Эту хату продадим, корову, там деньжонок подкопим, — рабочие люди-то так живут, я повидал… — Ловко, — сказал Серафим Прокопьевич. — Эх, Серафим, погляжу я на неё, потемнела вся, высохла за трудодень… — Тут слух идёт, Яш, — в надежде сказала мать, колхозы в хозяйства объединят и, вроде, деньги платить будут; просёлком столбы сваливают… —Нет сюда возврата, — отмахнулся отец, — поехали, тёмный ты человек, — обнял он Серафима Прокопье- вича, — а председателя мы вместе с печатью купим… — Нет, Андрианыч, вот ты лучше мне Аннушку отдай, она мне дочкой будет. Моя-то Фекла попортилась. — Нет, Аннушка моя, как хочешь. — А вот твоя, а к тебе не пойдёт. — Нет, пойдёт. — А я говорю, не пойдёт. — Аннушка, дочка, иди к папе… Аннушка глядела то на отца, она от него успела от- выкнуть, то на Серафима Прокопьевича и не понимала, что от неё хотят. Отец взял со стола кусок арбуза и подал ей. Она потянулась к арбузу, ухватила его и начала есть, а отец взял её к себе. — Это ты арбузом заманил, а так она не пойдёт… Они долго игрались с Аннушкой. Она шла то к Се- рафиму Прокопьевичу, то снова к отцу, а мы все долго и весело смеялись над ними… В избе потемнело, как будто собрался дождик, и мать вышла поглядеть за цыплятами. Потом вошла в дом и сообщила, что собрался дождик. — Не буробь, не буробь, Яков, а скажи, ты когда обратно? — Нынча в шесть часов на Дрязги, меня рабочий класс ожидает, а то я тут в тёмную почву врасту… — Ложись поспи, я тебя приду проводить. А сейчас у меня дела встали, — Серафим Прокопьевич и они вышли на двор. Мы втроём доедали арбуз, мысленно мечтали о солнечном городе, который нестерпимо манил нас… Вечером отец уехал по Мельской дороге на Дрязги… *** На другой день Аннушка хныкала, часто без причин плакала и не играла в свои тряпочки. Мать прибежала на обед, и я сказал ей об этом. —Она и спала нынче плохо, — мать подняла Аннушку на руки, припала ухом к её груди, чтобы послушать легко ли ходит воздух. Потом нажала ей на щечки, заглянула в рот и сообщила, — глоточка красная, нужно вечером кашей погреть. Есть Аннушка отказалась. Мать, раска- чиваясь, ходила с ней по избе, и она заснула и проспала до самого вечера. Пришла мать, наварила кашу, свалила её в платок и обернула им Аннушке шейку. — Кулина говорит, что надо лук в керосине отмачи- вать и потом его прикладывать, он болезнь разбивает. А Марфуша велела мёдом снаружи и изнутри смазывать, а его мёда-то и нету у нас, — приговаривала мать. А ночью она не спала. Аннушка похрипывала, сто- нала и плакала… С утра мать побежала к фельдшеру, но его не оказалось ни в пункте, ни дома. — Леликов в Пады вчера подался, да там и заночевал, Люба Сошинская заболела. Это теперь только к концу дня приедет. Да у него лекарств-то никаких нету, одна хинина от лихорадки, — огорчённо рассуждала мать, — ладно, нынче ещё погреем, а завтра видно будет… Ночью мать разбудила меня, подняла и приказала: — Беги к дяде Серафиму, пускай за Леликовым сходит, он теперь приехал. Скажи, что Аннушка жаром горит, я не знаю что и делать. Голос у матери был встревоженный. С её постели слышалось трудное дыхание Аннушки… В избе тускло тлела лампа, громко стучали ходики на стене… Я молча слез с печи, держась за задругу, надел штаны и рубаху, глядя как мать мочит платок и остужает Ан- нушке ручки и ножки. — Бежи, сынок. Всё понял? Я кивнул, вышел в сенцы и на крыльцо. На меня дохнуло ночной прохладой и запахом навоза, видно, уже выпала роса. У Журкиных на дворе брехала собака, ожидая чужого человека из темноты… Дом Серафима Прокопьевича находился рядом, он стоял глухой и тёмный. Дорога мне была знакома, и я без боязни бросился бежать к крыльцу, и через минуту уже влетел по ступенькам к двери, передохнул и робко постучал. Стояла тишина, казалось, что дом пуст. Я постучал сильнее. Отворилась дверь в сенцы и послышались шаги. — Кто тут есть? — грубым голосом спросил Сера- фим Прокопьевич. Я отозвался. Серафим Прокопьевич отодвинул засов, щёлкнул крючком, и отворил передо мною дверь в сенцы. — Это ты, Колька? — Да. — Чего случилось у вас? — Мать велела тебе, дядя Серафим, за Леликовым идти. У нас Аннушка огнём горит, а мать не знает, что делать. — Ступай домой, скажи матери, я сейчас приду, — ответил Серафим Прокопьевич, и я побежал обратно… Мать сидела на кровати, держала Аннушку на руках и, раскачиваясь, подпевала. — Сейчас дядя Серафим придёт, — взволнованно сообщил я. Мать кивнула головой. Я сел на лавку, не зная что дальше делать, мне все казалось тревожным сном. — Лезь на печь, ложись, — прошептала мать. Я послушался, разделся и лёг рядом с Сашкой, он спал и не о чём не ведал… Я сверху глядел на мать и то терял её, погружаясь в темноту, то снова видел её, — тяжёлые веки сами закрывали глаза, но я ждал прихода дяди Серафима и старался опомниться. Когда я вновь приподнял веки, то увидел Серафима Прокопьевича возле матери, они полушепотом разговаривали. Потом он ушёл, а я, не одолев себя, заснул… Но вдруг пробудился снова, Аннушка плакала во весь голос. В комнате кроме матери и Серафима Про- копьевича были ещё какие-то люди, они что-то делали с Аннушкой, отчего она плакала. Я не понимал, что они делают и снова уснул… Геннадий РЯЗАНЦЕВ-СЕДОГИН, прозаик, поэт, член Международной Ассоциации писателей и публицистов. (Продолжение в апрельском выпуске Литературной страницы).  Дом Серафима Прокопьевича находился рядом, он стоял глухой и тёмный. Дорога мне была знакома, и я без боязни бросился бежать к крыльцу, и через минуту уже влетел по ступенькам к двери, передохнул и робко постучал.  Аннушка глядела то на отца, она от него успела отвыкнуть, то на Серафима Проко- пьевича и не понимала, что от неё хотят. Отец взял со стола кусок арбуза и подал ей. Она потянулась к арбузу, ухватила его и начала есть, а отец взял её к себе.