Сельский восход. 2018 г. (с. Измалково)

3 стр. 20 ноября 2018 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД ¤Á˾ɹËÌÉÆ¹Ø ÊËɹÆÁϹ ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê ÑÈËÀ ÆÈÇÍÈ Всё разрушается, всё падает, но ничто не умирает, и если даже умрёт, тут же переходит в другое. Вот пень, сгнивая, оделся плющом зелёного моха. В пазухе старо- го пня, плотно одетого зелёным плющом, вырос красавец мухомор. Среди знакомого леса теря- ешься, как будто все деревья и кусты скинули свою общую зе- лёную маску и каждое дерево стало особенным. И когда сам поднял голову, взглянул на них, они тоже на тебя поглядели, каждое по-своему. ÏÎÑËÅÄÍÈÅ ÃÐÈÁÛ Ветер разлетелся, липа вздох- нула и как будто выдохнула из себя миллион золотых листиков. Ветер ещё разлетелся, рванул со всей силой — и тогда разом слетели все листья, и остались на старой липе, на чёрных её ветвях только редкие золотые монетки. Так поиграл ветер с липой, подобрался к туче, дунул, и брыз- нула туча и сразу вся разошлась дождём. Другую тучу ветер нагнал и погнал, и вот из-под этой тучи вырвались яркие лучи, и мокрые леса и поля засверкали. Рыжие листья засыпали рыжики, но я нашёл немного и рыжиков, и подосинников, и подберёзовиков. Это и были последние грибы. ÓÒÐÎ Утро сырое, туманное, похоже на тяжело спящего человека: про- буждается не скоро, слышит, а глаз не хочет открыть. Туман сгущается, и капли осе- дают на жёлтых листьях: скатится капелька на другой листик — станет там две, упадут, и листик не выдержит, падает вместе с каплями. Листик за листиком падают с липы на крышу, какой листик летит парашютиком, какой мотыльком, какой винтиком. А между тем мало- помалу день открывает глаза, и ветер с крыши поднимает все листья, и летят они к реке куда-то вместе с перелётными птичками. Тут стоишь себе на берегу, один, ладонь к сердцу приложишь и душой вместе с птичками и ли- стьями куда-то летишь. И так-то бывает грустно, и так хорошо, и шепчешь тихонько: — Летите, летите! Так долго день пробуждается, что, когда солнце выйдет, у нас уже и обед. Мы радуемся хорошему тёплому дню, но уже больше не ждём летящей паутинки бабьего лета: все разлетелись, и вот-вот журавли полетят, а там гуси, грачи — и всё кончится. Михаил ПРИШВИН, цикл «Времена года». КАРТИНЫ ПРИРОДЫ НОЯБРЬ (ГРУДЕНЬ) Золотым дождём осень осыпает, Кутаются ели в тёплые шарфы, А ноябрь-проказник ветром подметает, Тропы и пролески, дороги и мосты. Утром серебрятся инеем травинки, Облаком тяжёлым укрывается рассвет, Сквозь небо-решето сыплются дождинки, И прощальным криком гуси шлют привет. Надежда НИКОЛАЕВА. ОСЕНЬ Осень, пора золотая. В небе слышится крик журавлей, Улетает последняя стая Наших верных пернатых друзей. Долго-долго машу я рукою, Провожая к теплу караван. Крик прощальный над Быстрой Сосною — Будто кто-то струну оборвал. Вот уж солнышко скрылось над лесом, Потянуло прохладой с полей. Долго-долго ещё нам придётся Ждать возврата домой журавлей. Лидия ТРОФИМОВА, с. Чернава. СОЛНЕЧНЫЙ ГОРОД (Продолжение. Начало в сентябрьском выпуске). —Это твоя, Коля, хорошая, — весело говорит отец. А по желобу другая тёмную спину сгибает и от стенки к стенке мечется. Подбе- гает тут Серафим Прокопьевич, увидел рыбу на снегу и кричит: — Ого! А у меня один щурё- нок влетел и всё, пойду в другое место. — Руби рядом! Тут, видать, у них собрание, — кричит ему отец. — Я тебе сейчас помогу. Коля, держи-ка подсак, привы- кай к ремеслу. У меня дыхание захватило. Взял я подсак, а он тяжёлый, обледенел, держу, жду рыбину. Юркнула одна, в кадку нырнула. Я подсак завёл, да не проверну и вынуть боюсь. Меня робость взяла, стою у кадки. — Ты чего, перемёрз, Коля? – кричит отец. —Щука большая, я с ней не совладаю! Отец топор бросает и ко мне бежит. Щука на дно идёт, думает на глубинку удрать, но только носом об лёд бьётся. Отец подсак оббил, щуку поддел и на лёд… Потом и у Серафима Про- копьевича рыбалка пошла. Отец поглядит на меня, руки пощупает: — Не замёрз, Коля? — Нет, — отвечаю, — не замёрз. Некогда мёрзнуть. —Обожди, сынок, мы сейчас костер разожжём… Тут рыба утихомирилась, роздых дала. Отец с Серафимом Прокопьевичем костёр развели, меня тузить по очереди стали для согрева и над костром велели руки держать, а сами окоченевшую рыбу по мешкам раскладывать. Мне не стоится на месте, я до- гадался ледок разбивать, жёлоб морозец схватывает. — Молодец у тебя Колька, в жизнь с соображением идёт, — говорит отцу Серафим Про- копьевич, а я сильнее стараюсь. Улов оказался хороший. Целый мешок рыбы отец домой на горбушке принёс… Тот год был для меня самым большим и длинным. Весной отец собрался в город. Его сманил кум-Иван, живший в Липецке с голодного сорок девятого. Отец решил устроиться, поработать на заводе, приглядеть жильё, а потом вернуться за нами… Я повзрослел и остался дома за отца. Уехал он утром, когда мы с Сашкой и Аннушкой спали. Меня это событие сильно огор- чило и чувство оставленности, одиночества и обиды продолжа- лось долгое время. Чувство это вскоре оправдало себя… Всё у нас изменилось после отъезда отца. Потом, вспоминая время своего радостного и горького детства, я невольно разделял его этим важным событием и говорил: —Это было до отъезда отца, а это после его отъезда… Я стал хозяином. Мы с матерью вска- пывали огород, чтобы земля дышала, разбра- сывали навоз, который носили в вёдрах со двора; переби- рали оставшуюся от зимы картош- ку, почуявшую весну и начавшую расти, отдавая соки впустую. Потом сажали её в землю, про- палывали, вырубая просенику, лебеду, повилику. Потом собира- ли сорняк в вязанки, наваливали на головы и несли на посушку на гумно, чтобы ничего не про- падало, а обращалось в добро… Я работал и думал о будущем. Оно не казалось мне беззаботным, как раньше, когда дома был отец, и я не хотел обманывать себя – это лето не будет праздничным и радостным… Зато потом, думал я, жизнь в городе будет одним сплошным праздником с белым хлебом и калачами… За Сашкой и особенно за Ан- нушкой, которая была совсем ма- ленькой, нужны были мои глаза. На работу в колхоз мать уходила чуть свет. Утром ели пышки с молоком. До обеда я из тряпочек делал Аннушке кукол, строгал палочки, чтобы она тешилась и не плакала. А Сашке из репьёв лепил машины. В полдень мать прибегала домой, кормила нас горячей картошкой и укладывала Аннушка спать, потом снова убе- гала и приходила, когда солнышко закатывалось за Падовский лес. А вечером, вчетвером, мы ждали отца и мечтали про город. — А что там, в городе? — спрашивал я мать. — В городе электричество, — говорила она, качая Аннушку на руках, — а сейчас от электриче- ства вся жизнь идёт. У нас свет от локомотива исходит и его хватает только для Сельсовета, в нём не должно быть мрака, и четырёх ближних домов, а в городе в каждом доме свет и тепло от электричества. — А откуда же столько его возьмётся, — удивляясь, спра- шивал я. — Это, наверное, свет от солнца. Его днём набирают, а ночью раздают, — говорила мать, зевая и укладывая Аннушку… Я представлял сияющий и теплый город, светящийся во мраке, как на небе солнце… Сашка забирался на печь, касался подушки и засыпал. А я изо всех сил старался не спать. Мать, прибираясь, ходила по избе, чего-то шептала, потом, наконец, задула лампу и легла на кровать рядом с Аннушкой и сразу затихла. Это она уснула от усталости. Я крадучись, чтобы не разбудить ни её, ни Сашку, сполз с печи и пошёл в сенцы. Дверь заскрипела. Из сеней вышел в дверь на улицу, на крыльцо. У дома Дуни Воробьихи опять играют в балалайки, она сильно любит их слушать. Да белеют в темноте под густой берёзой платья девок. Они запевают ча- стушки и выплясывают. Я сел в угол крыльца на дубовую лавку и замер. Они и не догадываются, что я их всех знаю по именам и по- уличному. А балалаечника Васю Кота как увижу на улице, не могу глаза отвести: нос прямой, глаза тёмные, на всех сверху глядит, белая рубаха, серый шевьетовый костюм и брюки навыпуск, на сапоги, как у цыгана. Я его не вижу, а страсть как охота посмотреть, но девки всё время вертятся, заслоняют его. А я милую свою Узнаю по платию. На ней бела платия, Вот моя симпатия. Ленка радуется и поёт под Аньку кривую: Ой, подружка моя, Давай садики садить, Чтобы нашим ухажёрам Было весело ходить. А у кривой Аньки нет уха- жера. Она дюже костлявая, а парни таких не любят. Она поёт, что «не будет их садить», потому что «к ней некому ходить». Все смеются, а мне её жалко. Сейчас все девки с парнями пойдут, а она одна останется. Вася перестаёт играть, разговаривают. Сейчас будут расходиться. Я лезу под лавку. Мимо нашей избы пойдёт Анька Кривая. Потянулась мед- ленная страдания, я её больше мотани люблю. Она грустная, она разводит девок с парнями в разные концы, а мне страсть охота поглядеть, куда она их разводит… Не гляди в окно Се-да-я, Твоя дочь со мной Стра-да-я… Ай-я-я-я-яй… Все задавленно смеются. Это Васька проходит мимо Ленки- ной хаты. Я выбрался из-под лавки, потому что Анька прошла, шмыгая по песку ногами, и ус- лышал, как отворилась дверь в сенцы. —Коль-ка, — это мать позва- ла меня встревоженным голосом, — ты где есть? — Тут я. — Да ты чего здесь делаешь? — она вышла в белой простой рубахе, босиком, — час глубокий, а ты сидишь. — Мам, это я так для себя на двор вышел, — неуверенно начал было я. — Ох, да я думала ты куда в ночь убежал. А ну заходи! Вчера в эту пору на двор, се- годня тоже. Надо про город думать и к нему внутри привыкать, а ты тут сердце привязыва- ешь, лезь на печь. Я забрался на печь и долго не мог заснуть от непо- нятного волнения… На другой день мы с Сашкой были в сарае. Он держал доску, а я пилил. Пила лучковая, отец ей работает. Она великовата для нашего дела. —Кольк, а балалайка должна быть пузатая? — А мы сделаем плоскую. Пусть она будет не фабричная, лишь бы играла, — ответил я, а сам подумал: эх, папка бы до- гадался да купил и привёз но- венькую, фабричную балалайку, а ботинки мне не нужны, босиком похожу... Геннадий РЯЗАНЦЕВ–СЕДОГИН, прозаик, поэт, член Международной Ассоциации Писателей и Публицистов. (Продолжение в декабрьском выпуске Литературной страницы). Зато потом, думал я, жизнь в городе будет одним сплошным праздником с белым хлебом и калачами… Эх, папка бы догадался да купил и привёз новенькую, фабричную балалайку, а ботинки мне не нужны, босиком похожу