Сельский восход. 2018 г. (с. Измалково)

3 стр. 18 сентября 2018 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД ¤Á˾ɹËÌÉÆ¹Ø ÊËɹÆÁϹ ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê ПОСЛЕДНЕЕ ТЕПЛО Тихо, и синева повисла между ещё зелёными деревьями. Сквозь туман и облака солнце с утра медленно пробивает себе путь. Ночью было похолодание, и, может быть, на болотах на восходе, на невидимой солнцу се- верной стороне кочки побелели. Вечером месяц из-за де- ревьев пожаром поднимался. Утро солнечное, залитое росой в густых синих тенях. ЗЕМЛЯ И НЕБО То дождик, то солнце обра- дует: во дню сто перемен. Когда всё одождённое вспых- нет на солнце, то и маленькая сосна, вся убранная блестящими каплями, стоит, как девочка, и только не говорит: «Я — тоже большая!» В таком большом дне с такими частыми переменами бывает какая-то минутка пол- ного спокойствия: кажется, вот всё шёл, шёл на гору и теперь дошёл: отдохну минутку и буду спускаться в долину. Так начинается осень. КРАПИВА Липовый подлесок по- желтел, и под ним уже ковёр жёлтой листвы, и в лесу пахнет пряниками. Листья земляники кровавого цвета. Крапива стоит выше че- ловеческого роста, почернела, лист измельчал и в дырочках, старая-старая... Хотел пожалеть, тронул, а она, такая старая, куса- ется по-прежнему, как молодая! ВЕСЁЛАЯ ТЕНЬ На рассвете сгущался туман, и капли падали на листики берёзы, и листики с каплями, тяжелея, отрывались и падали на землю. Когда солнце взошло и туман рассеялся, капли перестали падать и утренний лёгкий ветер- забавник стал играть осиновыми листиками, а от листиков на сером стволе осины прыгали и скакали их тени. Время от времени какой-ни- будь листик отрывался и улетал, и с ним исчезала его весёлая тень. БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА Ночью, вероятно, было прохладно, и окна отпотели, а звёзды, если через отпотевшие стекла смотреть, — вспухли. И как раз против моего окна распо- ложилась Большая Медведица. Не знаю, чем это объясняется, но БольшуюМедведицу начинаешь замечать почему-то с осени. ОСЕННЕЕ Начали слегка днём прота- пливать печи. Сегодня сквозь запотелые окна утром яркое солнце, и роса сплошная блестит не алмазными каплями, а прямо всем лопухом или всей грядкой свёклы. На небе с утра барашки белые, кудрявые на голубом поле, и по радио обещают, что этот день пройдёт без дождя. Михаил ПРИШВИН, цикл «Времена года». КАРТИНЫ ПРИРОДЫ УТРО СЕНТЯБРЯ Проснулась рано, в доме тишина… Лишь солнце медленно щекочет веки. Доброе утро. Сладкая моя. Любимая осенняя минута. Прохладный ветер, дуновенье лип, Берёзы, яркий свет окно тревожит. Этот сентябрь моей душе пример Того, как медленно приходит осень. В лесу — просвет. Деревья — велики И в красно-жёлтый цвет играют всюду. Наверно, у кого-то юбилей, А у меня свободная минута. Юлия ВОБЛИКОВА, г. Елец. СЕНТЯБРЬ (ВЕРЕСЕНЬ) Горят костры рябин, И лето провожая, Становится уж вечер Длинней и холодней. Сентябрь в права вступил, И роща молодая Спешит платье нарядное Примерить поскорей. Надежда НИКОЛАЕВА. СОЛНЕЧНЫЙ ГОРОД Эта повесть посвящается моему отцу, Седогину Николаю Яковлевичу, он— её главный герой. Атакже той неторопливой жизни русской деревни, которая уходит безвозвратно в про- шлое. Уходит самобытный уклад, основанный на крестьянском труде в общении с природой, уходитживой, образный русский язык простых деревенских людей. Эта жизнь была некогда колыбелью для многих поколений, выросших и воспитанных духом соборности, единством перед лицом трудной жизни и трагических событий двадцатого столетия. Снега были большие в сред- ней полосе России в пору моего детства. Много снега — много урожая, говорили взрослые, а нам ребятишкам раздолье; налаживали санки, самодельные лыжи и ката- лись прямо с крыш изб, ставших настоящими горами за одну ночь; прыгали с брёвен обескровленного амбара и тонули в снегу по самую грудь, кто терял галошу, а кто и валенок. За это сильно нагорало от отца с матерью, — тёплые вещи береглись особо и передавались по меньшинству братьям и сёстрам, а потом по ближней и дальней родне… В избе едва брезжит свет, ды- шится сухо и прохладно, печь ещё не разогрелась. Отец с кем-то громко переговаривается у двора. Я вскакиваю и как ястреб, слетаю с печи. — Ты чего, Коля, как угоре- лый? — спрашивает мать, вы- глядывая из чулана. — А что отец делает? — Снегу за ночь намело, вот отец с СерафимомПрокопичем от- капывают дверь на улицу. Теперь все машины встанут, харчей из района не жди, и керосин на исходе, ох, господи… Я тороплюсь одеваться. —Куда это? —настороженно спрашивает мать. — Пойду откапывать дверь. — Да ты в снегу утонешь. Спи, пока твёрдая дорога будет, вон, глянь как Сашка и Аннушка. — Не хочу, они маленькие, — отвечаю я. —А ты большой! А не хочешь спать, пей молоко, оно пока ко- ровье тепло держит. Мать выносит из чулана корчажку и наливает молоко в кружку. — Я ещё не заработал, — говорю я, как отец. —Ну-ка пей, сейчас, а то отцу доложу, что не слушаешься. Я беру в руки тёплую от молока кружку и пью… От двери к уличной стёжке ровный коридор, метра в четыре длинной. Отец лопатой ровняет его снежные стены. Он в овчи- ной, чёрной шубе, в овчиной шапке, с отогнутыми вниз ушами, тёмен лицом, только глаза и зубы светятся. — Помогать пришёл? – улы- бается он мне. Откопав свою избу, мы идём по хутору. Отец и Серафим Про- копьевич черенком лопаты стучат в стенку бабке-Бирючихе. — Ты нынче не задохнулась ещё? —Живая. Отройте меня, я вам поднесу, — кричит, чуть слышно, бабка-Бирючиха. Они отрывают снег, а Серафим Прокопьевич нарочно громко кричит: — Пойдём за попом, Яков, она померла! —Живая, анчихрист, живая я, —шумит из избы бабка-Бирючиха и стучит в окно, а я бегаю вокруг отца, валяюсь в снегу и кричу, что взбредёт в голову… Потом отец берёт длинный шест, и мы идём искать колодец, я неотступно следую за ним, ныряя в его следы и то и дело цепляясь за его шубу… Наступают рождественские морозы. По ночам тишина, на до- рогах помёт лошадиный стреляет, лёд на озере Духовом промерзает в метр толщиной. А днём про- глянет солнце, согреет воздух, снег помягчает — вот в это самое время рыба сгорается, как говорят мужики. Рождественские загары — это настоящий праздник на озере Духовом… Рыба мается под толщью льда, бьётся, ищет отдушину, чтобы глотнуть воздуха для продолже- ния жизни. А перепад от мороза к теплу — первейшее знамение; собираются все мужики хутора и три дня идёт подготовка к ловле рыбы, томят её, ждут момента… работа идёт жаркая: разгребают снег, долбят лунки, делают кадуш- ки изо льда — такие же лунки, только не до воды, пробивают желоб от лунки до кадушки метра в два длинною и…приходит особо приметная ночь, — а ловят всегда ночью — для самого главного праздника… Вечером заходит к нам Сера- фим Прокопьевич. Он длинен, костист и сухощав, как колодезный журавль против своей жены — толстой и необхватной, как сруб колодца. Он появляется из белого клуба морозного воздуха, нагнув- шись, переступает порог, чтобы не ушибиться об притолоку, снимет шапку и весело говорит отцу: —Ну, что, готов принять дар, Яков Михайлович, нынча на Ду- ховом рыба пойдёт?.. —Оскудели зело, ей и спасём- ся, —отвечает так же весело отец, — царь забудет, а Бог помнит. Я сижу на сундуке, гляжу на отца, а сердце моё замирает. Очень мне хочется не отставать от него. Он надевает ватные штаны, шубу, берёт топор, лопату, подсак и говорит: — Присядем, опомнимся. Серафим Прокопьевич садит- ся на лавку, широко расставив длинные ноги в обвислых толстых штанах, мать рядом со мной на сундук, а отец на скамеечку у печи под Сашкой, который выгляды- вает из-за занавески. Аннушка давно спит. —Ну, пойдём, — говорит отец вставая, крепко нахлобучивает шапку и завязывает её уши под подбородком. —Пап, возьми и меня с собой, — в волнении вымаливаю я. Мать только руками всплеснула, а отец говорит: — Куда тебе, сынок, ты ещё мал да худ, тебя мороз пробе- рёт, и ты заместо рыбы на льду околеешь. — Во мне сердце бьётся и кровь горит, возьми. Отец видит, я решительно говорю, и глядит на Серафима Прокопьевича, потом на мать. —Ну, ладно, поглядим. Оде- вайся потолще, чтобы жар не уходил. Слово отца было твёрдое. Мать никогда не перечила ему. Я быстро одеваюсь в её валенки с галошами, пальтишко у меня длин- ное до пяток достаёт, натягиваю старую отцову шапку овчинную, мать подаёт мне свои варежки, и я стою. Отец оглядывает меня и задумчиво молчит. — Та-а-ак… На стене, на гвоздике висело длинное с вышивкой петухами по- лотенце. Он снял его, перепоясал меня два раза кругом и узлом на боку завязал, а сам приговаривает: —Вот так-то оно будет лучше, чтоб ветер не остудил грудь. Поглядели они на меня с Се- рафимом Прокопьевичем и рас- смеялись. Мать тоже смеется от души. —Ну, Хвилипок, ну как есть Хвилипок… Выходим на улицу. Воздух сухой, морозный, чистый, тишина кругом, скрип шагов далеко слышно. Луна в небе сияет и светло от неё, как от лампы — далеко видно; чернеют дома, плетни, фигуры людей. Идём друг за дружкой, я позади, за отцом. Мороз за щёки щипает, ветер в спину подталкивает. Дошли до озера. Отец место давно пригля- дел. Рыба косяками ходит, если попадёшь на стаю, значит, улов будет хороший. Народу на озере полно. То там, то тут костры горят на снегу. Рыбалка уже началась. Мужики разгорячённые движутся, с места на место переходят; у рас- торопных не одна, а две ловушки, а то и три… Отец принялся за дело, а я все ловушки обежал и отцу докладываю: — У Степана Журкина более всех рыбы, во какие на льду лежат, — показываю я руками. Отец меня утешает. —Потерпи, Коля, сейчас и мы с тобой на уху поймаем. Рядом у костра смех. Мужики толпятся, руки над огнём греют, а Ваня Кысок к костру спиной стоит, шубу на отлёте держит, штаны сушит. —Кысок вместо щуки в лунку попал, — смеются мужики, — во как наподогревался. Все дружно хохочут, и меня смех разбирает, хоть я и не по- нимаю ничего. Смеюсь вместе со всеми, а сам бегу назад, не терпится поглядеть, как отец первую рыбу поймает. Прибегаю, смотрю, а на льду уже несколько щучат лежат. Отец подсак за- водит, ещё поджидает. Щука вперёд рванулась и прямиком в кадушку с тёмной ледяной водой. Отец в кадушку подсак и рывком щуку вместе с кашей льда на снег выбрасывает. Она изгибается, переворачивается. Геннадий РЯЗАНЦЕВ-СЕДОГИН, прозаик, поэт, член Международной Ассоциации Писателей и Публицистов. (Продолжение в октябрь- ском выпуске Литературной страницы).