Сельский восход. 2017 г. (с. Измалково)

3 стр. 11 февраля 2017 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД Лите ратурная страни ца ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê СНЕЖЕНЬ (ФЕВРАЛЬ) Скрип шагов вдоль улиц белых, Огоньки вдали; На стенах оледенелых Блещут хрустали. От ресниц нависнул в очи Серебристый пух, Тишина холодной ночи Занимает дух. Ветер спит, и все немеет, Только бы уснуть; Ясный воздух сам робеет На мороз дохнуть. Афанасий ФЕТ. Тематическую страницу подготовила Надежда ПЕРЦЕВА (Окончание. Начало в январском выпуске Литературной страницы). * * * Маняша пропустила малую цезуру, перевела дух. — Ан, не зря, видно сказано: грех воровать, да нельзя мино- вать. Такая вот несуразица по- лучается. Кому жизнь наша не- ведома, так и невдомёк такое, а вы сами не хуже моего знаете. Ну, я-то не про других, про себя сказываю— каюсь: воровала, ишо как воровала, напропалую ташшила, колхозное, конечно. Да ведь как уяровалась, сама тому не рада, право. Не стощу когда чего, так прямо больной себя чувствую. Вот вить как! — Нужда заставит, — хмуро и прочувствованно качнула головой баба Нюша. — То-то и оно! Я помоложе вас, в семнадцатом родилась, в самую революцию. В двадцать первом мне, значит, четыре годика было, а по теперь помню свои го- лодные слёзы. И мамушкины тоже. Ну, а в тридцать третьем совсем конец пришёл. Отца мы схоронили, вы знаете, в двадцать четвертом, у мамушки нас шестеро осталось — пять ребят, да я, младшая. В закроме уже зимой все выскребли-вымели, а нашей ораве подай да подай. Одна картоха и выручала, и её к весне всю дочиста подъели. На- талья Павловна наша лепёшки из конского щавеля стряпала. Щи из негоже молоком подбеливали, не знаю уж как сохранили свою единственную козёнку, не забили, как другие. А ишшо ребята наши в речке ракушек добывали... «Яишню» из них жарили... — Ваши, небось, и рыбку ловили, — подала голос Маша Карпачиха. —Плохо она в самую голодов- ку ловилась, распугали её люди. А может, ребята улова свово и до дома не доносили.— Да-а! — встрепенулась и баба Фёкла. — У Егор Савельева с Фешей, наших соседей, тоже ведь ше- стеро было, да мал мала меньше. Вот муки-то приняли в своей зем- лянке-каменушке! Мор был боль- шой, много народу унёс! — А я разве не о том? — под- хватила Маняша, спеша продолжить свой рассказ. —Не всегда, понятно, до такой точки люди доходили. А всё ж, сами знаете, и в прочие вёсны гнилую картошку-то в поле собирали. Один-то год всего, неза- долго до войны, наелись хлебушка досыта, урожай тогда небывалый случился... Про войну и язык не по- ворачивался говорить. А после неё, в сорок седьмом, опять бедовать пришлось. Ох! Не хотела про войну поминать, да, видать, надо. Трёх братов моих она забра- ла — Егора, Тимоху, Никитку. Один Василий, старший, остал- ся, да он ещё до войны отделил- ся, своей семьёй жил. А теперь прикиньте хошь на пальцах: на моих руках маманя и тётка Гла- фира — обе-две больные, негожие, Олюшка-невестка после Егора с тремя ребятами-недоростками — семеро всего!.. — Зато теперь сама себе госуда- рыня! — то ли в шутку, то ли всерьёз позавидовала Карпачиха. —Пенсия сорок рублёв вся твоя, козу, кур держишь, кружево плетёшь, огород обрабатываешь. Небось, сотни на три картошки-то на крахмальный завод отпёрла?! — Тебе вон картошку зять с до- черью убирали, — отпарирова- ла Маняша. —А то! Убрали, сдали и денеш- ки забрали. Ты свои-то на книжку кладёшь! Маняша о с т рыми пл е - чиками вздёрнула, досадуя на зряшную, не относящую- ся к сути разговора перепалку. — Бе з мужиков мы — бабёнки-то слабые, да дети малые после войны горе мыкали. Едоков, каких-никаких, во всю лавку, добыт- чицы пропитания — я да Олюшка. — Под Покров дело было. Народ всем обчеством на луг высы- пал — капусту меж собой колхозни- ки делить собрались, по трудодням — так сам председатель распоря- дился. Да не успели — уполномо- ченный из района налетел: сначала столько-то в поставку, в город отпра- вите. Прикинули мы тут — для себя ничего и не останется. Ну, говорю, себя, Манька, держи теперь ушки на макушке, зевать в таком разе не подобает. За дело принялись — стать — не привыкать, дружно рубим нашу капустку на поставку. Не задалась она в тот год, кочашки которые и ничего, а то все чуть поболе двух кулаков. Надзирал над нами бри- гадир Иван Алексев, вроде свой брат-мужик и будто не слишком зорко. Может, смекаю, про себя, непротив он, чтобы люди капусткой хоть сколько-то запаслись? Оно, может, и верно, да ведь в той лихой час, когда нечистое дело творишь, что только не придёт в голову. А ежели Иван Алексев-то при- творно снисходит, а сам за мной, как котище за мышью следит — сте- режёт?! От таких мыслей то в жар, то в холод бросает. Ну, очи-то стра- шатся, душонка трясётся, а руки своё делают. Топорик у меня востёр, ловок, подсекаю им направо-налево, два ряда веду, а как Иван Алексев отвернёт голову, я уж кочашок под капустными листьями при- прятала про запас. Вот пошаба- шили мы на обед, я ходом к Иван Алексеву: так, мол, и так, дозволь козёнке капустной листвы при- хватить. Долгим взглядом смотрел на меня, ну, вроде бы, головой согласно кивнул. Подхватилась я тут, как на крыльях полетела. Вид делаю, будто листья подбираю, а сама в фартук кочаны складываю. Спешу этак межой столбовой, вид делаю как бы налегке, а у самой все жилочки в натяжении. И сердце бухает. Но сама-то ходу поддаю... —И много ты тогда приперла? — полюбопытствовала баба Нюша. — Фартук-то я в обед унесла. А вечером я таким манером осмин- ный мешок нагрузила. Пятьдесят кочней в тот день упёрла. Хошь верь, хошь не верь. Кочаники, брехать не буду, невеличкие. —Про самое главное не расска- зала вам! — продолжала Маняша свою необычную исповедь. — Вы-то постарше меня, как-никак, за мужиками жили. А я сама за себя в ответе. Страх, как боялась, да и со- вестно было брать не своё! Зато потом совсем оборзела. Бесстраш- ная стала. В сентябре дело было, стало быть, семенное зерно мы на полевом стане веяли. Погода необыкно- венная стояла! Небо — истинно престол господень — так и сияет, в вышине его необъятной голуби плещутся, будто чьи-то душеньки чистые, свободные. Таково бла- гостно — у самой душенька в ту не- бесную купель просится! Да ведь у меня-то, оголтелой, одна неот- вязная дума на уме: как бы ржицы, зерна того семенного отборного, побольше за подкладку насыпать. Для этого и подходящую одежду — с подпоротой подкладкой — одела. А тут, кстати, Иван Алексев, уже поздно ввечеру одну меня задержал, ворох поручил укрыть. Радуюсь, сподручно одной да потемну — поболе унести можно будет. Ну, и огрузилась, матушки вы мои! И понесла. Сумрак на землю пал, туман белыми космами понизу ползёт-стелется. Свет тусклый, не- верный сверху, как мука, едва-едва сеется. Дико! И я одна-одинешёнька по пустому полю с боку на бок, словно утка перекормленная, пере- валиваюсь, к дому, по моему сооб- ражению, поспешаю-правлю. Сама вроде в горячке какой — дрожь не- честивая колотит. Вот тут-то и напал на меня оморок этот проклятый! Бегом бегу, бабоньки, а куда — сама не ведаю. И уж оченно долгой по- казалась мне та беспутная дорога. Тут и глушь ночная страхом в меня проникать начала, я и вовсе опо- лоумела. Пометилось мне, будто поле-то и не наше вовсе, а чужое. И показалось мне, что это Лобан- Большой. Сами знаете, он у нас за- всегда нечистым местом почитался, россказни о нём всякие страшные. Ну, я вовсе с глузду съехала, в об- ратную сторону повернула. Скоком припустила, а уж и плечи онемели, и ног под собой не чую! Бегу. А меня как бы настигает кто, дыхание его слышу за спиной. Уж и не знаю, сколь я так проскакала, в бурьян какой-то сухой затесалась. В рост передо мною встал. Я уж и не по- нимаю ничего, напролом через тот бурьян... И тут-то сама преиспод- няя разверзлась подо мною! — Свят, свят, страх-то какой! — ужаснулась Нюша. — Погоди, не мешай, — одер- нула её Маняша. — Скоро уж до- скажу. Ну, так вот... Кубарем качусь я в ту пропасть, только с боку на бок перевёртываюсь. Вот и конец мой! — только и успела подумать. Одначе, повертелась я эдак волч- ком сколько-то, под конец на твердь пала. Вгорячах-то и не чувствую ничего, только в глазах огни раз- ноцветные полыхают. Сколь я так, недвижимо, лежала, сказать не могу вам, по- маленьку в себя приходить стала. Ощупала себя — руки-ноги вроде целы, только все-то мои косточки стоном стонут. А пуще того душа. Рёвом реву, и тут же смеюсь над собой по-дурному, и кляну всё подряд, грешная, на чём только свет стоит, чёрта и бога поминаю... М а н я ш а п р и м о л к л а в задумчивости... Дальше-то што было? — недо- вольная незаконченностью рас- сказа, перебила непонятные Ма- няшины рассуждения баба Нюша. — А что дальше? Хоть и не в храме, а в яме, прочла я святые помочи, молитву, крест на себя наложила трижды. Опа- мятовалась, стало быть. Вижу, звёздочки с вышины мигают синими угольками. Бурьян надо мной кверху шебуршит-шушукается, речка наша на плотине шумит. И лежу-то я не где-нибудь у чёрта на куличиках, а в нашем Жарино- вом рову, почитай, совсем рядом со своей избой. В рову-то нашей двойня-осокорь растёт, по нему и догадалась, где нахожусь. А тут и собака взлаяла знакомо — пёс Олюшки Яшуткиной как в бочку забухал. Ну, выбралась я из рова, да на полусогнутых поскореича по-за огородами до дому. — А рожь-то не просыпала в рову? — Приволокла. На безмене прикинула, два пуда потянуло! А только после того никогда уже семенного ничего не брала. — Обреклась, стало быть? — Обреклась, не обреклась, а так считаю: и нам, и семенам в землю надлежить лечь чистыми. — Эк, подвела куда! — хмык- нула Маня Карпачиха. — А сама, небось, пожить не прочь. — Неужто! — живо от- кликнулась Маняша. — Белый свет-то какой ни есть, а ненагляд- ный, бабоньки мои дорогие. Александр ВОБЛИКОВ, с. Чернава, январь-март 1984 г. (Публикуется с сокращениями). РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАССКАЗ СУГРОБЫ Широкий двор был весь покрыт сияющим, белым мягким снегом. Синели в нём глубокие человечьи и частые собачьи следы. Воздух, морозный и тонкий, защипал в носу, иголочками уколол щёки. Каретник, сараи и скотные дворы стояли приземистые, покрытые белыми шапками, будто вросли в снег. Как стеклянные, бежали следы полозьев от дома через весь двор. Никита сбежал с крыль- ца по хрустящим ступенькам. Внизу стояла новенькая сосно- вая скамейка с мочальной витой верёвкой. Никита осмотрел — сделана прочно, попробовал — скользит хорошо, взвалил ска- мейку на плечо, захватил лопатку, думая, что понадобится, и побежал по дороге вдоль сада, к плоти- не. Там стояли огромные, чуть не до неба, широкие ветлы, по- крытые инеем, — каждая веточка была точно из снега. Никита повернул направо, к речке, и старался идти по дороге, по чужим следам... На крутых берегах реки Чагры намело за эти дни большие пуши- стые сугробы. В иных местах они свешивались мысами над речкой. Только стань на такой мыс — и он ухнет, сядет, и гора снега покатится вниз в облаке снежной пыли. Направо речка вилась сине- ватой тенью между белых и пу- шистых полей. Налево, над самой кручей, чернели избы, торча- ли журавли деревни Сосновки. Синие высокие дымки подни- мались над крышами и таяли. На снежном обрыве, где желтели пятна и полосы от золы, которую сегодня выгребли из печек, дви- гались маленькие фигурки. Это были Никитины приятели —маль- чишки с «нашего конца» деревни. А дальше, где речка загибалась, едва виднелись другие мальчишки, «кончанские», очень опасные. Никита бросил лопату, опу- стил скамейку на снег, сел на неё верхом, крепко взялся за верёвку, оттолкнулся ногами раза два, и скамейка сама пошла с горы. Ветер засвистал в ушах, поднялась с двух сторон снежная пыль. Вниз, все вниз, как стрела. И вдруг там, где снег обрывался над кручей, скамейка пронеслась по воздуху и скользнула на лёд. Пошла тише, тише и стала. Никита засмеялся, слез со ска- мейки и потащил её в гору, увязая по колено. Когда же он взобрался на берег, то невдалеке, на снеж- ном поле, увидел чёрную, выше человеческого роста, как показа- лось, фигуру Аркадия Ивановича. Никита схватил лопату, бросился на скамейку, слетел вниз и побежал по льду к тому месту, где сугробы нависали мысом над речкой. Взобравшись под самый мыс, Никита начал копать пещеру. Работа была лёгкая — снег так и резался лопатой. Вырыв пе- щерку, Никита влез в неё, втащил скамейку и изнутри стал закла- дываться комьями. Когда стенка была заложена, в пещерке раз- лился голубой полусвет, — было уютно и приятно. Никита сидел и думал, что ни у кого из мальчи- шек нет такой чудесной скамейки... —Никита! Куда ты провалил- ся? — услышал он голос Аркадия Ивановича. Ни к и т а . . . п о с м о т р е л в щель между комьями. Внизу, на льду, стоял, задрав голову, Аркадий Иванович. — Где ты, разбойник? Аркадий Иванович попра- вил очки и полез к пещерке, но сейчас же увяз по пояс: — Вылезай, всё равно я тебя оттуда вытащу. Никита молчал. Аркадий Ива- нович попробовал лезть выше, но опять увяз, сунул руки в кар- маны и сказал: — Не хочешь, не надо. Оста- вайся. Дело в том, что мама полу- чила письмо из Самары... Впрочем, прощай, я ухожу... — Какое письмо? — спросил Никита. — Ага! Значит, ты всё-таки здесь. — Скажите, от кого письмо? — Письмо насчёт приезда одних людей на праздники. Сверху сейчас же полетели комья снега. Из пещерки высу- нулась голова Никиты. Аркадий Иванович весело засмеялся. Алексей ТОЛСТОЙ. (Из повести «Детство Никиты»).