Сельский восход. 2017 г. (с. Измалково)

3 стр. 3 октября 2017 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД Лите ратурная страни ца ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ Осень. Сказочный чертог, Всем открытый для обзора. Просеки лесных дорог, Заглядевшихся в озёра. Как на выставке картин: Залы, залы, залы, залы Вязов, ясеней, осин В позолоте небывалой. Липы обруч золотой — Как венец на новобрачной. Лик берёзы — под фатой Подвенечной и прозрачной. Погребённая земля Под листвой в канавах, ямах. В жёлтых клёнах флигеля, Словно в золочёных рамах. Где деревья в сентябре На заре стоят попарно, И закат на их коре Оставляет след янтарный. Где нельзя ступить в овраг, Чтоб не стало всем известно: Так бушует, что ни шаг, Под ногами лист древесный. Где звучит в конце аллей Эхо у крутого спуска И зари вишнёвый клей Застывает в виде сгустка. Осень. Древний уголок Старых книг, одежд, оружья, Где сокровищ каталог Перелистывает стужа. Борис ПАСТЕРНАК. ОКТЯБРЬ (ЛИСТОПАД) Октябрь был пунктуален, Явился точно в срок, И вмиг преобразился Наш скромный уголок: Засеребрился инеем На утренней заре И золотом червлёным Зашелестел в листве. Надежда НИКОЛАЕВА. М ежду тем Полина Ивановна, тихонько присев на крае- шек расхлябанной больничной койки, под разговоры соседок по палате, думала свои думы: о сыне, Матвее, о постигшей их доле. Представилось, как в по- следний раз провожала Мишу в районный военкомат. Лицо его — в мелких веснушках — было насупленным таким, словно обидел кто: губы вздрагивали — старался не выдать жалость свою. «Хватит, мама, иди уже», — грубовато и неловко оттолкнул он её, когда она пыталась ещё, в последний раз, обнять, прижать к себе. «Совсем ведь мальчик!» Михаил и в самом деле не вы- дался ни ростом, ни силой. Вроде и смотрела за ним, как только могла, и семья их обеспечена была получше других: Полю и Матвея в колхозе ценили — за их труд, конечно. Однако Михаил всегда был послабее даже самых беспризорных своих сверстников, случалось, и болел. Впрочем, могла она и преувеличивать его слабость и недуги. Взяли же вот его в армию, говорит в танковую часть. Вслед за отцом на фронт ушёл. Ушёл и не вернулся... Подступившие рыдания, как не пыталась скрыть их Полина Ивановна в жёсткой ватной по- душке, выдали её. Ближайшая к ней соседка, старенькая Настасья Никитична, которой с неделю назад Семён Маркович удалил катаракту с глаз - теперь она, радуясь своему счастью, желала добра всем — начала успокаивать и утешать. Неожиданно для себя Полина Ивановна рассказала ей о своём горе. — Ой-ё-ёй, горюшко у тебя, Полюшка, двойное!.. Да, может, сынок-то живой ещё. При этих словах Полина Ива- новна аж привстала на скрипнув- шей всеми своими пружинами койке. — А ты, милушка, на новом месте на сон загадай. Я ить, сны-то отгадывать могу. Похоже, разговор этот, слу- чайное упоминание Настасьи Никитичны о «двойном горе» и положили начало зарождению той жуткой и одновременно вле- кущей своим соблазном мысли, которая в скором времени и по- вязала в сердце её в одно единое и нераздельное — потерю сына и угрозу слепоты. Повязала так, что и подумать немыслимо!.. В долгие больничные ночи снилось разное. Но чаще других повторялся один и тот же навяз- чивый сон. А виделось ей уж так ясно, как наяву: будто Мишутка не такой, каким он уходил на фронт, а мальчонкой лет восьми, переплывает Ясенок. Только во сне их небольшая речка что-то уж очень широко разлилась. И вода в ней бежала быстрая, мутная. Как бы в половодье. Мишутка от- чаянно сучит в воде худенькими ручонками и ничего с течением поделать не может — сносит оно его. И вот беда-то: Полина Ивановна — она тут, на берегу, холсты отбеливает — ни с места сдвинуться не может, ни слова вымол- вить. Тогда она, поймав взгляд больших, светлых от испуга глаз Миши, мысленно приказывает ему: «Держись, сынка. Держись, со- колик ясный. Смотри в глаза мне и плыви!». Спасла ли она сына или нет, неизвестно, потому что сон каждый раз на этом месте обрывался. Только самое стремя он вроде бы уже одолел, ближе к берегу стал прибиваться, где волна была потише, посветлее. Не удержалась она, расска- зала про этот свой сон Настасье Никитичне. А добрая старуха, не долго думая, уверенно так возвестила: — Живой твой Михаил. Живой, хоть и плохо ему, ох, как плохо. Вся-то надеждушка у него на твои молитвы материнские. Могла ли Полина Ивановна отвергнуть прорицание Ники- тичны? Разве это не её жела- ние, чтобы он выплыл? Разве не готова на всё, чтобы помочь ему? Только знать бы — как, чем! Вот тогда-то, осаждаемая этими мучительными вопросами, и приняла она на себя свой ни с чем не сравнимый обет. В одну из таких ночей, очнувшись после неспокойного сна, она, глядя в надвинувшуюся на неё ночную темень, поклялась, как в чём-то давно и окончательно решённом: в готовности светом очей своих заплатить за жизнь сына. С этой зарочной ночи Полина Ивановна твердила уже посто- янно: она должна ослепнуть, таково её согласие, такова воля! Случалось, при этих словах ох- ватывал холодный страх перед тем, что её ожидает. В такие минуты она словно в тёмный бездонный колодец загляды- вала, куда влекла и толкала её неведомая и неумолимая сила. Пробуждалась острая жалость к Матвею. Каково-то ему, ин- валиду, жить со слепой женой. Следуя теперь совету Настасьи Никитичны, она торопливо по- вторяла полузабытые молитвы, обращённые к Матери Божьей - Заступнице. Но заученные в детстве слова — полузабытые, малопонятные — не приносили облегчения. Состояние Полины Ивановны не могло, понятно, ускользнуть от зоркого профессионального взгляда Семёна Марковича, го- товившего её, пока безуспешно, к операции. Нервное возбуж- дение её он объяснял тяжёлым течением болезни, внезапными скачкообразными приступами глазного давления, сильным вос- палительным процессом. Нужно было приостановить или хотя бы стабилизировать на более низком уровне эти явления, чтобы опе- рация стала возможной. Вместе с тем он ловил себя на мысли, что ясного понимания состояния больной, хода болезни у него нет. Отчётливо он осознавал лишь одно: шансы спасти зрение несчастной женщине ничтожно малы. Может, их нет и вовсе. Однако то огромное напря- жение, в котором теперь посто- янно жила Полина Ивановна, не прекращавшаяся на минуту внутренняя борьба, подрывая физические силы, укрепляла её дух, решимость всё вынести, всё пройти. Настал и такой момент, когда она почувствовала себя способной хоть на костёр взойти. Неведомо как, она догада- лась, что Семён Маркович скры- вает всю правду, вызвалась сама на прямой разговор. Уловив интерес, а потом и участие врача, она, облегчая душу свою, расска- зала не только о горе своём, но о всей своей жизни. Уже в конце их беседы Полина Ивановна, неожиданно для него, спросила: — У вас, доктор, есть дети? Семён Маркович вздрогнул. —Не знаю, — как-то в сторо- ну ответил он и неопределённо махнул рукой. — Они там, не успели выехать: две замужние дочери, две внучки. — Значит, поймёшь меня: сама я осудила себя на слепоту. Уловив, что доктор всё же не понял, пояснила: — Пускай только сын вернётся... * * * Семён Маркович шёл на эту операцию, как ходил в лучшие годы свои - предельно собран- ный и, одновременно, в высшей степени взволнованный. Сердце гнало кровь сильными толчками и, невольно прислушиваясь к нему, он знал: это потом пройдёт, мозг и руки его в нужный момент обретут уверенность. И чтобы не упустить этот миг, он, чуть сутулясь, шёл быстрым шагом к операционной, где его уже ждут. Верил ли он в успешный исход операции? Вот этого как раз и нельзя сказать: он понимал, что болезнь перешла допустимый рубеж, тот рубеж, до которого успех ещё возможен. И всё же не терял надежды. <...> Он не стал отговаривать Полину Ивановну от её мате- ринского обета. Не стал и правды скрывать , когда гово- рил с ней о возможных последстви- ях операции. — Ты ещё можешь увидеть сына, когда он вернётся, — сказал он Полине Ивановне накануне операции. —Постарайся помочь мне в этом. Вот такого рода договор они заключили и скрепили между собой. Итак, эта главная для него и Полины Ивановны точка во вре- мени пришла. Подержав навесу, на уровне груди, обработанные в специальном растворе руки, он шагнул к операционному столу. Он чувствовал, что нервы его предельно напряжены. Но руки почти автоматически делали точные, верные движения. Они как бы повторяли то, что он уже много раз проделал мысленно. Когда же по ходу операции тре- бовалось внести необходимые изменения, решение находили быстро, не колеблясь, повину- ясь жёстким командам мозга... Вот и всё! . . .Всё! Теперь всё . Он сделал эту операцию. Воз- можно, лучшую во всей его почти 40-летней практике хирурга-офтальмолога. Вернувшись в кабинет, он по привычке последних лет поискал глазами мензурку с отмеренны- ми в ней 30 граммами спирта, поднёс к губам. И не выпил, а лишь смочил губы в обжигающей жидкости. Поставив мензурку на своё место, он откинулся в кресле, расслабляясь умом и телом. Подумалось: «От такой операции не отказался бы и сам академик Филатов». И тут же с горечью: «Если б только раньше. Хотя б на несколько недель раньше». Весь его опыт подсказывал ему, что операция, по-видимому, как не обидно это, запоздала. Один глаз уже не будет видеть... Оставшись один, в темно- те, он вспомнил читанную им когда-то то ли индийскую, то ли японскую сказку о матери, пре- вращённой злой волшебницей в змею. В сказке этой мать-змея, чтобы спасти сына, тоже по- жертвовала оком своим. Сказка кончалась, примерно, такими словами: «Отдам я второе око своё. Только прошу тебя, сын мой, каждое утро приходи и звони в колокол. Так буду узна- вать — ночь прошла, её сменил новый день». <...> * * * Когда Михаил, почти после полутора лет неизвестности, возвратился домой, мать ещё немного видела. Приблизив к себе его лицо, она как сквозь закопчённое стекло различила: он, это он, сын её! Прибился к родному берегу! Скоро, как и предполагал старый врач Семён Маркович, дневной свет померк для неё на- всегда. Дни сменяли ночи — она об этом догадывалась лишь по «солнцу на лице», как она как-то выразилась. И всё же однажды, спустя многие годы, когда вот так же её лица коснулись лучи солнца, она, устремив свои не- видящие глаза в только ей до- ступные дали, сказала: — Иной раз тяжело станет, думаю, зачем и жить-то, бела света не видя? А вспомню, что ведь сама пошла на это, вроде и легче станет. Сказала так, словно для себя итог подвела. Александр ВОБЛИКОВ. ДЕНЬ СЛЕДУЕТ ЗА НОЧЬЮ Ой-ё-ёй, горюшко у тебя, Полюшка двойное!.. Да, может, сынок-то живой еще. В такие минуты она словно в тёмный без- донный колодец заглядывала, куда влекла и толкала ее неведомая и неумолимая сила. (Окончание. Начало в сентябрьском номере Литературной страницы).