Сельский восход. 2016 г. (с. Измалково)

3 стр. 19 ноября 2016 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД Лите ратурная страни ца ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê ЛЮБЛЮ Люблю пору, когда с берёз Летят желтеющие листья. Люблю, когда в тумане грёз Я вижу рдеющие кисти. Люблю, когда клин журавлей Прощальный шлёт привет нам, Люблю, когда вихры полей Причёсывает ветром. Люблю, когда идёт гулять Царица Осень по опушкам И как бы невзначай терять Златы червонцы из лукошка. Люблю, когда, мольберт достав, Пару кистей и краски, Она покров лесов и трав Меняет без опаски. Мазки причудливы, узор — Сплетенье смерти и рожденья, В оттенках серых — приговор, В ярких — надежда воскресенья. Люблю, и чувств тех не сдержать, Когда утром дождливым, Осень зовёт меня с собой Пройтись по улицам унылым. Надежда ПЕРЦЕВА. ВИШЕНКА (Продолжение. Начало в вып у с ках Лите ра - турной страницы за февраль-октябрь). * * * П ришла зима, холодная и бесснежная. Ску- пилось небо, с утра помелькают снежинки, по- кружатся в морозном воздухе, мелкие, редкие, и всё. До следующего дня. А пора бы. Дни короткие, рано темнеть начинает. А к вечеру и вовсе тьма непроглядная. Попробуй что рассмотреть. Так-то, вроде, все вы- числил-выследил Костя, на какой автобус Катя садится, где выходит, куда идёт. А после того, как однажды до самого её дома ехал за ней по тёмным переулкам, после того, как выяснил, что тот, на «Волге», не муж, похоже, и не любовник — каждый раз он заходит, а потом выходит, не оставаясь ночевать, решил, что будет провожать её всегда. Мало ли, каких дураков нет на белом свете, напугают, или ещё чего… Так вот и встречал, и про- вожал тайно до калитки, но не всю же жизнь так! Сердце разрывается, стучит иногда у самого горла, так побли- же подойти хочется, в гости пригласить. Пришёл как-то пораньше, сел в кресло у регистратуры, ждать стал. В поликлинике к этому времени никого. Так, пробежит какой-нибудь па- ренёк или девушка, и опять пусто в коридоре. Хорошо ей тут работается. В тепле, в чи- стоте. Пальмы в деревянных кадках по обе стороны холла. Ковёр, фонтанчик. — А вы кого, гражданин, дожидаетесь? — не стерпела- таки регистраторша, долго она к нему присматривалась. — Так любопытно? — спросил он её ласково. Удивительное дело, ему здесь, в этом светлом уютном здании было так спокойно и хорошо, и все проходящие были как братья и сёстры, и сама эта толстая тётя, что глядит на него из-под очков так строго, с плохо скрывае- мой подозрительностью, тоже была ему родной. Ему хотелось сказать ей что-нибудь доброе, весёлое, чтобы она оторвалась от своих бумажек, улыбнулась ему в ответ. После такого ответа-во- проса недовольная регистра- торша смутилась, скорее, от его голоса, мягкого и нежного. Так много за последние годы был Костя вынужденно злым и даже жестоким, так много — хмурым и молчаливым, что хотелось расслабиться, по-домашнему отдохнуть. Были бы в руках цветы, он, не раздумывая, подарил бы их этой не очень привет- ливой гражданочке, кото- рая ничего не видит дальше своего регистрационного окошечка. Она, конечно, и слыхом не слыхивала о каком-то там долге перед Отечеством, о настоящей, до последнего вздоха, мужской дружбе, о любви. Если только по телевизору видела. Её дело — авторучка и бланки, и чтобы были в холле тишина и покой. Но зато она знает, заму- жем или нет Катя Гурова, есть ли у неё ребёнок, ежедневно видит её, разговаривает с ней. И главное, ей по большо- му счёту наплевать на всё: и на то, что где-то в далеком краю молча поднимаются в атаку наши ребята, падают, оглушённые, убитые и ране- ные, и на всю эту будничную суету, и на больных, и на Катю тоже, у неё дома свои болячки, свой муж, свои дети. Костя встал, хотел подой- ти к маленькому окошечку, поинтересоваться, что всё- таки регистраторше извест- но о Кате, прежде чем он встретит её саму? Но удобно ли? Пока он решался, отвер- нувшись к окну, мимо него по гулкому кафелю простучали каблучки. Он почувствовал спиной, что это Катя, огля- нулся, она тоже оглянулась — Добрый вечер, — сказал Костя, подойдя ближе. — Здравствуйте, — от- ветила она. Костя не мог оторвать от неё глаз — она… она… тот же растерянный взгляд, та же полуулыбка. Что же сказать ей, такой родной? —Можно вас проводить? Катя ничего не ответила, смутилась, вышла на улицу, он — следом. Мела позёмка. Снег се- ребрился под фонарями, гонимый сухим морозным ветром, ложился на голую землю мелким крошевом. Катя поправила шапку, натянула её, тоненько свя- занную, поглубже на светлые кудряшки, подняла воротник. — Холодно… Еле-еле удержался Костя, так хотелось обнять её, как раньше, когда сидели они на прохладной заре, пока не прокричат петухи, пока стадо не прогонят. Сколько нежности нерастраченной чувствовал он в себе. Ну и пусть у неё муж, ну и пусть сын. Не отнимет он её у них. Он просто спросит, как жила она, как живёт, не обижает ли кто? А если кто обижает, он тому глотку за неё перегрызёт. И за мужа её, и за сына. Лишь бы она счастлива была, его вишенка. — Вы у какого врача ле- читесь? — спросила, нарушив молчание, Катя. — Я не лечусь, я комис- сию проходил. Она понимающе кивнула. — А я вас спутала… с одним человеком… — Я так и понял, — улыб- нулся он. — Он вам небез- различен? Вы так бежали… Костя щекотал свои нервы, и, видимо, не только свои. — Очень даже небезраз- личен. Я его люблю, — отве- тила Катя прямо, как только она одна могла сказать, ис- кренне и открыто. Они дошли до остановки. Костя уже тысячу раз пожа- лел, что он без машины. И почему он подумал, что так будет лучше? Чем лучше? Чтобы втискиваться сейчас в этот переполненный автобус? Но уже через минуту он был благодарен и автобусу, и неизвестно куда и откуда спешащим мужчинам и жен- щинам, дедушкам и девуш- кам, которые так близко и неизбежно прижали их друг к другу. В этой тесноте, ощущая запах её шерстяной шапочки, на которой ещё дотаивали снежинки, её нежных, почти выветрившихся духов, он совсем потерял голову. — Катя… — сказал он и осёкся. — Что, Костя?.. — от- ветила она, и безудержные слёзы покатились из её глаз. — Катя… Катенька… ну не надо, ну, прости меня, дурака, — он обнял её и прижал к себе ещё сильнее, чем смогли прижать их друг к другу люди, движущиеся мимо них в разных направле- ниях, входящие и выходящие на остановках. Как он был благодарен им сейчас, родным и хорошим. Оставшуюся часть пути они стояли молча, она — уткнувшись заплаканными глазами в его куртку, он — крепко обхватив её руками. Уже освободились места на сиденьях, а они всё стояли. И вдруг Костя спросил: — Выходим? Катя шмыгнула носом, посмотрела в окно: — Откуда ты знаешь? Костя не ответил. Только помог ей спрыгнуть со ступенек. — Господи, ты давно сле- дишь за мной… — Виноват, — сказал он. — Прости… Катя не понимала, о чём он? Не прислал ни одного письма, не приехал к ней. Зачем же теперь следить? —Я оставляла адрес Наде Ямской, но ты и им не писал... — Им не писал. Но тебе… пять писем из учебки… мало? — тихо спросил он. — Ни о д н о г о н е получила… — Странно, — сказал Костя. Если бы перед ним была не Катя, а другая — не пове- рил бы. Но она не умеет врать. Они прошли магазин со светящейся витриной и вывеской, завернули в арку между двух пятиэтажек, и там, в затишье, в стороне от прохожих, Костя остановился, преградив ей путь. — Можно тебя поцело- вать? — только успел спро- сить, как губы их уже слились в поцелуе… Они целовались, кажется, вечность, спрятавшись в этом глухом безлюдном переулке… — Ты не спешишь? Разве тебя не ждут? — Есть спички или за- жигалка, посвети. Он нащупал в кармане коробок, достал, чиркнул. Она посмотрела на часы. А сердце сжалось, словно его укололи. — Как же не ждут! Ещё как ждут! — сказала Катя. — И волнуются уже! Они пошли. Оба молчали. Катя не хотела прежде вре- мени говорить о сыне. Лучше будет тайной. А ему почему- то стало противно и обидно за эту свою беспомощность. «Она не виновата, ясно, но теперь она — чужая! Вон как торопится, боится опоздать… — Ревнивый? — Костя не узнал своего голоса. Катя сначала не поняла, а потом быстро сообразила, о чём он. — Ещё бы! — ответила, улыбаясь. — Самый большой ревнивец, ни шагу от него! «Издевается, — подумал он. — И поделом мне». — А не боишься, что со мной увидит? — Как же не боюсь? Думаю вот, что скажу ему. Но, он, скорее всего, уже спит. «Так рано, — удивил- ся Костя. — Время-то ещё детское». Но ничего не сказал, только остановился напротив того дома с красной крышей, и синим заборчиком, который через дом от её дома стоит, чтобы никто не заподозрил его Катюшу в измене мужу: — Ну, пока, — говорит. — Рад был увидеться. А Катюша веселится чему-то, прямо светится вся от счастья. «Любит своего, — думает Костя. — Как его когда-то, а, может, и больше, чем его». — Пока! — говорит. Он развернулся и пошёл. Далёкий и родной. Алла ЛИНЁВА, поэт, прозаик, член Союза писателей России, г. Липецк. (Окончание в декабрьском выпуске Литературной страницы). НОЯБРЬ (ЛИСТОПАД) * * * Бледный месяц — на ущербе, Воздух звонок, мёртв и чист, И на голой, зябкой вербе Шелестит увядший лист. Замерзает, тяжелеет В бездне тихого пруда, И чернеет, и густеет Неподвижная вода. Бледный месяц на ущербе Умирающий лежит, И на голой чёрной вербе Луч холодный не дрожит. Блещет небо, догорая, Как волшебная земля, Как потерянного рая Недоступные поля. Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ. Тематическую страницу подготовила Надежда ПЕРЦЕВА Унылая пора — очей очарованье… Отрывок из стихотворения «Листопад» Льёт дождь, холодный, точно лёд, Кружатся листья по полянам, И гуси длинным караваном Над лесом держат перелёт. Но дни идут. И вот уж дымы Встают столбами на заре, Леса багряны, недвижимы, Земля в морозном серебре, И в горностаевом шугае, Умывши бледное лицо, Последний день в лесу встречая, Выходит Осень на крыльцо. Двор пуст и холоден. В ворота, Среди двух высохших осин, Видна ей синева долин И ширь пустынного болота, Дорога на далёкий юг: Туда от зимних бурь и вьюг, От зимней стужи и метели Давно уж птицы улетели; Туда и Осень поутру Свой одинокий путь направит И навсегда в пустом бору Раскрытый терем свой оставит. Прости же, лес! Прости, прощай, День будет ласковый, хороший, И скоро мягкою порошей Засеребрится мёртвый край. Как будут странны в этот белый, Пустынный и холодный день И бор, и терем опустелый, И крыши тихих деревень, И небеса, и без границы В них уходящие поля! Как будут рады соболя, И горностаи, и куницы, Резвясь и греясь на бегу В сугробах мягких на лугу! А там, как буйный пляс шамана, Ворвутся в голую тайгу Ветры из тундры, с океана, Гудя в крутящемся снегу И завывая в поле зверем. Они разрушат старый терем, Оставят колья и потом На этом остове пустом Повесят инеи сквозные, И будут в небе голубом Сиять чертоги ледяные И хрусталём и серебром. А в ночь, меж белых их разводов, Взойдут огни небесных сводов, Заблещет звёздный щит Стожар — В тот час, когда среди молчанья Морозный светится пожар, Расцвет полярного сиянья. И. БУНИН.