Сельский восход. 2016 г. (с. Измалково)

3 стр. 1 ноября 2016 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД На Второй Заречной Ко мне пришла Валентина Петровна Глухова, председатель сельсовета в 90-х про- шлого века, и говорит: «Даём имена чернавским улицам. Ваша будет улица Труда». — «А давай лучше — Заречная. Ведь на берегу реки живём», — сопротивляюсь я. «Да Заречная у нас уже есть возле школы», — объясняет она. «А наша, — говорю, — пусть будет Вторая Заречная». Она согласилась, записала, и людям всем понравилось это название. А когда сосед мой Саша Газин с друзьями опилил межи своих огородов от канадского клёна, как-то по-другому широко и светло освежилась наша улица. В едь на ней жили мои соседи-труженики, победители-фронтовики. В школе мы изучали героев нашего времени Онегина, Печорина, забастовщика Павла Власова из романа Горького «Мать». А про наших современников ни звука. Это уже потом замечательный педагог-краевед Евдокия Васильевна Паршина создала в Никольской школе № 1 имени Героя Советского Союза Н. Д. Козьякова (он родился и жил на Пуш- карке неподалёку от нас) уникальный на- родный музей Боевой Славы, где с любовью было собрано всё: пробитые каски, штыки, солдатские письма, биографии и фото 600 погибших чернавцев и ныне живых участни- ков Великой Отечественной войны. Стенд памяти поэта-фронтовика Павла Шубина. После посещения музея люди плакали. Экс- курсоводами были дети. И я как-то спросила у одного посетителя музея — липчанина: «Почему вы в слезах?» Он ответил: «Я снова побывал на фронте». — «И кем вы себя чувствуете сейчас?» — интересуюсь. «Я… вышел победителем», — ответил он, а глаза его с волнением продолжали смотреть вглубь музея, в эту трагическую и победную тишину памяти моих земляков, не пришедших с войны, подаривших нам Мир, который сейчас всячески пытаются раскачать наши недруги. Я оглядываюсь на своё послевоенное (и военное тоже) детство. Ведь на моей улице жили судьбоносные люди, в первую очередь защитники Отечества. Вспомню их поимённо, пусть (простите меня) ещё не всех сразу. Нужна большая краеведческая работа. Но… всё-таки. Вот дом два Ивана Вуколова. Его по-уличному звали Танцуй- стройный, всегда в хорошем настроении бывший боец, затем колхозник. Он любил рыбачить, играть на балалайке, петь ча- стушки. Его фронтовой путь мне сейчас восстановить будет сложнее. Как я говорила выше — в школе тогда были другие герои. Но посмотрим, буду спрашивать у внуков, может, что вспомнят. Напротив Ивана хата за номером один Василия Купавых. Он погиб в Освенциме от голода. Заключённым там доводилось есть трупы, но семья Василия, выросшего на Пушкарке, на берегу реки, имела всегда множество гусей, уток. Были коровы, лошадка, овечки, великолепный двор из тёсаного камня. Он не смог себе позволить съесть человечину. Его сестра Катюша дошла до Берлина, работала затем в нашей больнице поваром. Когда я шла на учёбу, она из оконца махала мне рукой, чтобы я приблизилась к ней и давала через форточку 2-3 горячих блинчика. Мне такой еды хватало на весь день. Сёстры Василия и Кати — Евдокия, Машута — работали в колхозе, как говорится, за палочки, без вы- ходных. Лена — их младшая сестра — была бухгалтером на Измалковском маслозаводе и сажала вместе с другими нынешний районный парк. Их уже никого нет (царство небесное). А жизнь меняется на новый лад. К ак-то идёт моя соседка Шура за сухими дровишками на берег и говорит: «Валь, а ты не знаешь, кто на железной трубе у Лены играет так здорово?» — «Да нет, — говорю, — не слышала». — «А вот он, прилетел», — сказала она, и в ответ вдруг услышали такой рок, такую чечётку с горловыми переливами, что мы онемели от радости. А птица, может, дрозд или перепел (старинные люди всех птиц раньше знали, мы-то слабоваты в этом деле, а школьники нынешние тем более). Ну, молодец, ну дал прикурить! И так всё лето этот чудесный музыкант развлекал нас, жителей Второй Заречной, стуком своих за- дорных коготков и трелями. Кого-то, видимо, звал жить-поживать и добра наживать в этот одинокий домик под железной крышей. Теперь в нём поселилась недавно многодет- ная семья. Мальчики опиливают канадский клён (я его зову голливудским гангстером), щебечут с утра до вечера, наводят вокруг чистоту и порядок. Следующий дом четвёртый (новые хозяева его развалили для своих нужд, но на фото он у меня есть) послал на фронт четырёх братьев — Ивана, Николая, Алексея, Дми- трия по фамилии Старых. Богомольная мама вложила им в дальнюю дорогу молитвенное сопровождение «Живые помощи». И коле- нопреклонённо (как тысячи других матерей) молилась за сыновей своих, за их Победу. И они, все четверо, вернулись победителями: израненные, с медалями на гимнастёрках. Построили со временем новые дома из прочного чернавского кирпича, имели хо- рошие дружные семьи, работали в Чернаве там, где родились, где были востребованы их трудолюбивые мужские руки, знания, опыт. М ой отец (дом№ 3), как сейчас бы сказа- ли, был инвалид по зрению. Переболел в детстве болезнью «молоденческая», из-за которой редко кто выживал. У него был ста- линский трудовой фронт с 1941 года в Чечне. Вернулся домой в 1947 году. Его рваная гимнастёрка, штаны-галифе колыхались от вшей. Он был бос, про- стужен, без копейки денег. Как он добрался до дома, один Бог знает. Надо было ещё при жизни записать всю историю его непростой русской судьбы, но нас никто этому не учил. Мама сожгла шевелящуюся от паразитов одежонку отца. Он искупал- ся в речке (очень хорошо плавал), надел свежие одежды и сказал: «Я пойду похожу по улице, соскучил- ся». Пока шёл, здороваясь со всеми, его с радостью обнимали все от мала до велика: «Андрей вернулся, слава Богу». И вдовушки стали звать его на помощь. Он ведь был печником, клал погреба, закуты, стены — на ощупь, быстро-быстро моргая глазами, чтобы увидеть дело своих рук в размытом свете. Его с малых лет научил трудиться по каменной папа фронтовиков Василия и Катюши Купавых —Иван. Вдовуш- ки говорили, что платить они ему не смогут (откуда взять рубликов?), но покормят. Отец, вернувшись с прогулки, такой счастливый, радостный, спросил у мамы: «Настя, вот мне предлагают работу, но денег не заплатят, а только покормят, что делать?» Она: «Ну ты сам-то как считаешь?» Он: «Я пойду». И, как говорится, с благословения жёнушки шёл восстанавливать родной сельский по- слевоенный быт. А помимо этого в Казацком работал ночным сторожем и варил свиньям еду. Свинарник нашего колхоза «Россия» был тогда одним из лучших в районе. Кроме того, отец очень хорошо пел, в том числе и народные чеченские песни. Когда я работала откатчицей в шахте Абхазии, тоже очень любила грузинские песни (Абхазия в переводе «страна души»). Откуда это во мне? От отца — любовь к той стране, где проповедовала сама Богородица Мария. Песни Кавказа — это, наверное, христианские молитвы на грузинском и других южных языках. Не драться бы только там боевикам, не плодить ссоры, обстрелы. Труд — крыло молитвы, а война — это зло, бесовщина. Посадить дерево (сад), построить дом (лучше своими руками), родить детей. Иметь большую семью — это от Бога! Это счастье. И на Второй Заречной весь октябрь селяне пашут чёрные квадраты огородов. Подросшие, уже посчитанные по осени цыплята чувствуют себя уверенно. Потому и петушки молодецкие весь день стараются перекричать друг друга. «Кто лучше? Кто звонче?» Оценит Вторая За- речная улица. И дём далее. Дом восемь фронтовика Ни- колая Филипповича Савенкова. В нём хранилась икона Св. Тихона Задонского, написанная Св. Феофаном Затворником. Её сохранила монашенка в миру, родственница Николая Катерина. Она, кстати, поженила моего отца и маму. Николая по-уличному звали Кухон. Он попал в плен к немцам и работал у них на кухне. Потом сумел сбежать и закончить войну в Берлине. Рядом с Николаем ушёл на войну Митро- фан Петрович Савенков. Он делал гармошки, балалайки, сам хорошо играл на них. Всё умел делать по-плотницки, даже лодки. Во дворе у них с женою Клавдией всегда пахло свежими стружками от берёзок, сосен, дуба. Заказов от жителей всех деревень — море! Отца Петрака расстреляли пролетарии всех стран за то, что он был прекрасным бахчев- ником: помидоры, капуста, сочные огурчики. Работай, не ленись, и всё получится! Нет. «Дай похмелиться», — стоят три лба на пороге. «У меня этого нет, — сказал он. — Могу дать бахчей». Взбесились местные советчики, пнули на каменную стену его закуты и рас- стреляли. Планы (вот чьи только?) выполняли. Ну и, конечно, высокий, статный, умный Митрофан был обозлён на этих вершителей крестьянских судеб. (Его дочка Шура была моей подружкой. В школе — контрольная по математике — я плачу. Она подсказывает. Сочинение или диктант — она хнычет. Я помогаю. Дружба — святое!) Н аверное, Митрофан где-то и сказанул нелицеприятное в адрес коллективистов, взобравшихся на горбы русских крестьян. Сами-то лишь лозунги произносили, а в колхо- зах бабы горбились, мужья — на фронте. «За язычок» и послали Митрофана на передовую, где он геройски погиб, уничтожив порядочное количество остервенелых фашистов. В домике без света, газа Герасима Ефи- мовича Купавых, дом пять, сейчас живёт его младшая дочка Шурка, дитя войны. Сколько я себя помню, она всегда плакала на пороге: «Есть хочу. Есть хочу». Герасим вернулся с войны с тяжёлым ранением в колено. Его дочки постарше Аня и Клава частенько прибегали ко мне: «Пойдём, у отца из колена выходят осколки, он их вытаскивает и со- бирает в горочку». Мы садились около его ног и смотрели, как он потихоньку очищает своё разбухшее гнойное колено. Потом об- мывает ромашковым настоем, перевязывает. Смотрит в наши притихшие глазёнки. Затем — берёт балалайку, ставит на подлеченное колено и играет. Виртуозно, весело, живо! Люди останавливаются, тоже слушают. Но не подпевают. Война ещё гремит раскатами. Что там ещё будет?.. Чего ждать? О днажды моя мама пошла за водой на речку. Увидела и взяла, ну вроде бы по её словам, «толкушечку» (немцы как раз в эти дни бомбили Чернаву). «Хорошо бы ей картошку потолочь», — подумала. Вытащила из печи большую чугунку картошки, слила огненный кипяток. Вот сейчас её рука возь- мёт «толкушечку». И тут у дверей Герасим: «Настя, что ты делаешь?» — «Да вот я что-то нашла на берегу, сейчас ею буду толочь картошку». — «Дай посмотреть», — говорит сосед. Он быстро вырвал у неё этот страш- ный, «странный инструмент» и, выбежав на двор, с силой закинул его далеко в бурьян. И там рвануло! Ни дома, ни меня с мамой и братом не осталось бы тогда, если бы не Герасим, раненый фронтовик, отец девяти детей. (Двое из них, Петя и Коля, умерли в голодовку). Молчаливый Герасим работал потом пожарником, жестянщиком (крыл крыши). В непогоду колено давало о себе знать. Ничего — выдерживал. Балалайка по- могала. Он потом и нас с Шурой Савенковой (спасибо!) научил на ней играть. Ч ерез огород Герасима стоит дом фрон- товика Ивана Васильевича Вобликова. Как и где он сражался, конечно, лучше всего знают его дочка Людмила, лучший учитель математики района (сейчас на пенсии), и её сын Саша. Участник войны после Победы над Германией построил новое просторное двухэтажное здание Никольской СШ и был в ней директором. Внимательный, интелли- гентный человек, знавший и боль войны, и радость Победы. Об этом он рассказывал нам, учащимся, на своих уроках. Саша мне сказал, что у него до сих пор целы треугольники фронтовых писем. Дом их окружают высокие зелёные ели, а вот от клёна канадского Сашок никак не отделается, наглого америкашки. И не только он один. Я, конечно же, ещё не всех знаю ушедших ветеранов войны моей улицы. Но семья счёт- ного работника первой бумагоделательной фабрики Русанова, что у нас на большаке, Ивана Артёмовича Козьякова мне близка. Дедушка помимо всего был глубоко верующим человеком, служил в церкви. Моё детство с козочками на всю жизнь связало меня с ним. Мы, дети, любили его, а… украсть яблочек в его саду нам, голодным, всё-таки очень хотелось. Он это хорошо понимал и мягко говорил: «Рвите, пожалуйста, только не ломайте веток». И что интересно, после этих слов сторожевая собака переставала на нас лаять, отходила в сторонку, виляла хвостиком. Мы с благодарностью глотали эти яблоки и поэтому были живы. У Ивана Артёмовича вернулся с войны только один сын —Сергей Иванович, учитель Пятницкой школы. Его племянником был известный в области первый секретарь Липецкого Обкома комсомола — Бельский Леонид Васильевич, недавно ушедший из жизни. Брат Сергея Ивановича — политрук, старший лейтенант. Где и как погиб, пока уточнить не у кого. Иван Иванович Козья- ков есть у меня на снимке в книге «Ковш тишины» (1942 год, город Иваново). Третий сын Ивана Артёмовича — ко- мандир танка Николай Иванович Козьяков. Сгорел в танке в боях под Моздоком. Ему было 25 лет. …Е щё интересна улица Вторая Заречная обилием индивидуальных колодцев, выложенных из круглого обтёсанного чернав- ского камня. Их десять, все они запущены, заросли бурьянами. Хозяева сейчас у нас живут не те, что в дореволюционные, которые сами копали и обкладывали (навечно) камнем эти родники жизни и здоровья с прекрасной чистой лечебной водой. Если Чернава будет возрождать себя, то эти колодцы, ой, как пригодятся будущим умным, старательным хозяевам. Даже будучи в затворе в Эммануи- ловке Рязанской области, наш земляк святой Феофон Затворник, тоже собственноручно, сам ископал там целительный источник. Чернавская выучка и закалка! Молодёжи бы отвлечься от своих компьютеров (а порой, и наркомании) да с Богом взяться за ум — обустроить свои родные реки, улицы. За рубежом воды не хватает, а у нас она есть — живи и радуйся, а главное, никогда не плюй в колодец (непростительный грех), воды придётся напиться. …К ак-то пришла ко мне бывшая в 80-е годы председателем сельсовета за- мечательная Вера Александровна Гуркина. И я, может быть, вернулась на родину из-за таких вот людей с большой буквы как Вера и Валя Глуховы. Спасибо им. Их очень любила моя Емельяновна. Вера говорит: «А что это у вас за плита лежит». Мама: «Там колодезь старинный». — «Давайте мы вам его сделаем действующим», — оживилась Вера. Мы не могли поверить, что так будет, что такая забота о нас возможна. Сейчас по утрам в полном ведре на ободке я вижу пьющих свежую водичку синичек, снегирей, ласто- чек. Моего рыжего котика, который платит алиментыШуркиной Маркизе мышками из закуток по улице Вторая Заречная. В. КУПАВЫХ, с. Чернава. (Стиль письма автора сохранён). КОНКУРС: УЛИЦА РОДНАЯ