Сельский восход. 2016 г. (с. Измалково)

3 стр. 20 сентября 2016 г. СЕЛЬСКИЙ ВОСХОД ВЕРЕСЕНЬ (СЕНТЯБРЬ) Осенняя дивная сказка Лите ратурная страни ца ÆÈ Â Î É Ð Î Ä Í È Ê ВИШЕНКА (Продолжение. Начало в вы- пусках Литературной страницы за февраль-август). * * * Но как только она привстала, Костя, провалившись, занял все её прежнее место. Кажется, он уже спал. Тогда Надя встала и пошла в кухню, попила воды, вернулась. Он спал. «Я совсем, совсем не интересую его», — душила обида, — «Чем же я хуже Катьки? Я и моложе, и стройнее». Эта мысль вселила в неё новый прилив вдохновения. Она кое-как улеглась и крепко прижалась к нему всем своим продрогшим телом. — Костя… Костя… — Даже не думай, — тихо, чётко проговаривая каждое слово, сказал Костя, —Я старый и одинокий, у меня никогда не будет детей. — Ну и пусть… Надя и сама не хочет детей — знает, в каких муках они рождаются, её тётя чуть не умерла в родах. Надя с детства помнит это страшное слово «разрыв». А ещё у беременных отека- ют губы и нос. На лице появляются тёмные пятна. А ещё женщины уродли- во толстеют. Ее мама, например, так и не смогла похудеть. Носи потом такое большое тело. И муж разлюбит. Нет. Ей и не нужно детей. Орут ночами. Она же слышала, как ругаются из-за этого их соседи-молодожёны. Она вечно заспанная, растрёпанная, он — нервный. Нет и нет! —Ну и пусть, Костя, — настойчи- во повторила Надя, — мне не нужны дети… —Не пусть. Ты молодая, здоровая. Тебе рожать надо. А мне мою беду одному нести. — Я хочу быть только твоей… Костя… — Тебе надо учиться. Выкинь из головы, спи. Спокойной ночи, вернее, утра. Он встал, натянул носки, брюки, свитер, потом повернулся к ней, укрыл её и своим одеялом. Сестрёнка друга — это и его сестрёнка. — Спи, лунатик. Мне уже пора. Пескова не буди, пусть отсыпается, ему в ночь. * * * Плохо спалось сегодня Тамаре Ямской. Ох, плохо. То ли чесноку на ночь наелась — зарекалась ведь! Как поест — такое приснится! Вот и сегодня. Ну к чему бы, например, спустя четыре года после смерти вдруг Рая Гурова приснилась? Будто во дворе у них, и звала куда-то. Тамара во сне вроде и знала уже, что умерла она, не шла с ней, а она её за руку и в дом, и в комнату Надюшкину. Тамара вырывается из рук, кричит, а та ведёт. К столу письменному подвела и ушла. Она смотрит ей вслед, а та поворачи- вается и на стол показывает. Ну не страсти ли? Проснулась Тамара в холодном поту. Господи, а вдруг с Надей что? Почему в комнату к ней, да к столу? Целый день над сном раздумывала, к чему бы? А чуть забудется — тревога на душе. Так и пошла к Матрёне. Не хочешь — а пойдёшь. Разное про Матрёну в селе говорят: и травки за- говорные знает, и нашептать может, и кто-то, якобы, видел, как на утренней зорьке она в росе кувыркалась. Всякую всячину говорят, только слушай. Ну и по снам, говорят, мастерица. Ей раз- гадать, вроде, как орешек щёлкнуть. Домик Матрёны на отшибе села стоит, ближе к лесу. Идти —жуть. Но надо. За Надюшку-кровиночку хоть к чёрту в пасть. Вошла в Матрёнены сенцы, козами пахнет. В избе что ли держит? На лавке ведро с водой. Нагнулась Тамара хлеб- нуть, от страха в горле пересохло, а тут и бабка откуда ни возьмись. В фуфайке, с клюкой. Клюка загнутая, то ли палка, то ли костыль. Кому скажи — не по- верят. Голова её платком клетчатым, обтрёпанным по краям, обмотана. И нос крюком вниз — ну точно баба Яга. Стоит на пороге, смотрит в упор. — Я, бабуль, по делу к тебе… — пролепетала Тамара, вспомнив, зачем пришла. — Знаю, — тихо прохрипела Матрёна. — Знаешь? Откуда? — у Тамары по спине мурашки побежали. — А кто ж ко мне так ходит? Знамо, по делу. Зайдёшь в избу? — Нет-нет. Я тут расскажу. Сон мне приснился… Всё рассказала Матрёне Тамара. Голос дрожал, мысли путались, насилу осилила. АМатрёна ей и посоветовала дочкин стол открыть. Всего-то. Если б знала, ни за что б не пошла. Как сама-то не догадалась? Чукча! Вот и залезла Тамара к Наденьке в стол в надежде загадку разгадать. И среди тетрадочек, в самом уголке нижней полочки письма нашла. Письма, как письма, армейские, без марок. Пять штук. Только прочитала она и обомлела. Письма-то не Надень- ке, а Катьке Гуровой. Перевернула конверт — точно, от Кости Чижова. И адрес Катькин. Да как же они к Наденьке то попали? И осенило тут материнское сердце. — Ох, Ваня, Ваня, — сказала на другой день мужу, когда тот, придя из совхоза, за стол сел. — Не могу больше скрывать, расскажу. Муж чуть ложку-то и не выронил, поперхнулся. — Ты что, Том, в своём уме? — сказал Иван, откашлявшись. — Так и подавиться можно. Вытер губы с подбородком, от- ложил в сторону полотенце. — Ну, теперь говори, раз невтерпёж. —Ох, Ваня, Ваня! Не знаю, с чего и начать. Помнишь, к нам девчушка прибегала? С Лёнькой нашим училась, помнишь? Мать у неё ещё умерла… учительница… после экзаменов… — Ну, помню. Гурова Рая, цар- ствие ей небесное. Мы с её мужем ещё в школу вместе ходили. Хорошая была. Он её с Урала, что ль, привёз. А сам в ту пору заболел. Долго она за ним ухаживала, ему и мёртвому, — муж перекрестился на икону в углу, — за- видовали. Красивая, образованная. Любой бы рад жениться. А она — нет! Родила и баста. Никого не допустила. — Ты сам то не сватался? — спро- сила Тамара. —Куда ж я? Скажешь… Да мне б отец…Мне тебя подыскивали. —Иван лукаво взглянул на жену. Красно- щекая, круглолицая вошла она в их дом. Не любил, но привык, кажется, и полюбил потом. — Ходил, поди? — странной, какой-то давно забытой улыбкой осветилось Тамарино лицо. — Не посмотрю, что скоро дедом станешь! — Ладно, ладно, не отвлекайся, когда это было то?!! И рассказала она про письма Костины, и про то, что во сне видела. Лишь про Матрёну утаила. Не одобрит Иван, заругается, что к бесноватой ходила. — Нехорошо это… с обмана то начинать, — закончила свой рассказ. — Господь он всё видит! — Не каркай — накаркаешь. Нечего было ещё этого Чижова поваживать… Любили они свою кровиночку. Младшенькая, большеглазенькая. Хотели дочку — и родилась. Пылин- ки с неё сдували. Все тумаки Лёнька собирал. А ей и кусочек лучший, и платьице. —Может, зря в город отпустили? А, Иван, может вернуть? — не спалось ночью Тамаре. —Не вернёшь, — вздыхал Иван, — и техникум опять же. Зря, что ль поступила?.. Как ты, что ль, в доярки? И решили они, что учиться Надя будет. Вот только пусть её Лёнька от Чижова заберёт. От греха подальше, да и не пара он ей. Алла ЛИНЁВА, поэт, прозаик, член Союза писателей России, г. Липецк. (Продолжение в октябрь- ском выпуске Литературной страницы). Есть в осени первоначальной Короткая, но дивная пора — Весь день стоит как бы хрустальный, И лучезарны вечера... Пустеет воздух, птиц не слышно боле, Но далеко ещё до первых зимних бурь, И льётся чистая и тёплая лазурь На отдыхающее поле... Фёдор ТЮТЧЕВ. ЧИТАЯ ДНЕВНИКИ: 1916 год «Холодный пепел мёртвых не имеет заступника, кроме нашей совести…» Николай КАРАМЗИН. Если бы была традиция присваивать годам имена, 2016 год в Измалковском районе несомненно был бы «годом Бунина» (впрочем, как и следующий 2017 год). Самый плодотворный 1916 год Иван Алексеевич Бунин провёл в Васильевском (Глотово). С 3 января по 27 декабря практически безвы- ездно. Перечень написанных им стихотворений и рассказов не уместится на странице. В эти месяцы Бунин ведёт об- ширную переписку. Максим Горький, Александр Куприн, Иван Шмелёв, Константин Станиславский и другие шлют письма в Глотово. Иван Шмелёв:«…Да будут благо- словенны поля Орловские, вскормившие Вас, дорогой поэт. Только не бросайте русской жизни — так она горько-прекрасна в Вас. Так Вы слышите и чувствуете её». Максим Горький: «Вы для меня — первейший мастер в современной литературе русской, это не пустое слово, не лесть, Вы знаете». Много гуляет Иван Алек- сеевич по селу и окрестным деревням, заходит в крестьян- ские избы, беседует с мужи- ками. И почти каждый день пишет дневники. 1916 год — последний год царской России. Третий год идёт война. И вроде бы перелом к лучшему. Летом — знаменитый Брусиловский прорыв, столица ликует, все газеты восторженно трубят о победах Русской Армии. А Бунин пишет в дневни- ках о народе: «Преступно врали о его патриотическом подъёме, даже тогда, когда уже и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела». Пишет о том, «…какую огромную роль в жизни деревни сыграют пленные». И уж совсем про- роческое — «Канун». «…Вот рожь горит, зерно течёт, Да кто же будет жать, вязать? Вот дым валит, набат гудёт, Да кто ж решится заливать? Вот встанет бесноватых рать И, как Мамай, всю Русь пройдёт…» Хотя и Бунин иногда ошибался. Сходил в При- лепы, пишет: «Для потомков нужно сохранить избу, как она есть, ибо через сто лет никто не будет в состоянии представить себе жилище, в котором жил русский кре- стьянин в 20 веке». Ошибал- ся Иван Алексеевич, пред- ставляем… А что главные действующие лица 17-го? Н. А Романов — Верховный главнокомандующий. «И на престоле сидит в Петербурге батюшка-царь Николай…». Перед этим бездарно про- играл войну японцам. Про- играет и эту. И жизнь… А. Ф. Керенский — будущий премьер-министр. Много работает в Государственной Думе, пишет в газеты, много ездит по стране. Очень попу- лярен. Переживёт всех. Умрёт в 1970 году в Нью-Йорке. В. И. Ульянов (Ленин) — лидер малоизвестной и малочисленной РСДРП(б) — в феврале 1917-го — 24 тысячи членов и 6 депутатов в Госдуме (из 445-ти). Живёт в Цюрихе (Швейцария), при- зывает к поражению России. Выдвинул лозунг «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую». Весной 1916 года пишет работу «Им- периализм — высшая стадия капитализма». Получилось и с поражением, и с граждан- ской войной, с империализ- мом — не очень… А Бунин всё об одном — о любви. Весной 1916 года пишет один из самых по- разительнейших рассказов «Лёгкое дыхание». Иван Шмелёв напишет ему в Гло- тово: «…Это должно быть высечено золотом по белому мрамору или хрусталём на чёрном граните…» Читая его, явственно видишь Елец. Вокзал, собор, площадь, сквер, гимназия, тюрьма, кладбище — всё, как и сто лет назад… Рассказ печален. Но это, как сказал поэт, «Печаль моя светла…». С февраля этого года в газетные киоски раз в неделю поступают книги из серии «100 великих рома- нов». Первым был «Собор Парижской богоматери» Гюго. Вторым — «Жизнь Арсеньева» Бунин. Разобрали мгновенно. В библиотеке Ельца де- вушка сдаёт книгу. На облож- ке — И. А. Бунин. Сборник «Лёгкое дыхание». На вопрос: «Как часто спрашивают труды «основоположников» марксизма-ленинизма?» — с улыбкой отвечают: «Послед- ние годы — ни разу». И это, наверное, хорошо, что через 100 лет Бунин нужнее России, чем 55 томов его великого ровесника… Не зря значит, Иван Алексеевич весь 1916 год в Глотово старался сделать мир лучше. В. АЛЕКСАНДРОВ, с. Васильевка. СЕНТЯБРЬСКАЯ ЛИРИКА Закружилась листва золотая В розоватой воде на пруду, Словно бабочек лёгкая стая С замираньем летит на звезду. Я сегодня влюблён в этот вечер, Близок сердцу желтеющий дол. Отрок-ветер по самые плечи Заголил на берёзке подол. И в душе, и в долине прохлада, Синий сумрак как стадо овец, За калиткою смолкшего сада Прозвенит и замрёт бубенец. Я ещё никогда бережливо Так не слушал разумную плоть, Хорошо бы, как ветками ива, Опрокинуться в розовость вод. Хорошо бы, на стог улыбаясь, Мордой месяца сено жевать... Где ты, где, моя тихая радость, Всё любя, ничего не желать? Сергей ЕСЕНИН. Сыплет дождик большие горошины, Рвётся ветер, и даль нечиста. Закрывается тополь взъерошенный Серебристой изнанкой листа. Но взгляни: сквозь отверстие облака, Как сквозь арку из каменных плит, В это царство тумана и морока Первый луч, пробиваясь, летит. Значит, даль не навек занавешена Облаками, и, значит, не зря, Словно девушка, вспыхнув, орешина Засияла в конце сентября. Вот теперь, живописец, выхватывай Кисть за кистью, и на полотне Золотой, как огонь, и гранатовой Нарисуй эту девушку мне. Нарисуй, словно деревце, зыбкую Молодую царевну в венце С беспокойно скользящей улыбкою На заплаканном юном лице. Николай ЗАБОЛОЦКИЙ. * * * Задрожали листы, облетая, Тучи неба закрыли красу, С поля буря ворвавшися злая Рвёт и мечет и воет в лесу. Только ты, моя милая птичка, В тёплом гнёздышке еле видна, Светлогруда, легка, невеличка, Не запугана бурей одна. И грохочет громов перекличка, Ишумящая мгла так черна... Только ты, моя милая птичка, В тёплом гнёздышке еле видна. Афанасий ФЕТ.