Первый номер. 2025 г. (г. Липецк)

№ 30 (554) 5 августа 2025 года 12 ЛИТЕРАТУРНЫЙ АВТОГРАФ Рассказы о жизни Александр Крамер Родился в Харькове. Окончил Харьковский политехнический институт. Участвовал в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС. В 1998 году переехал с семьёй в Германию. «Получить филологическое образование не удалось, о чём и сегодня жалею. Пробовал несколько раз поступать, но неудачно. Впрочем, инженерная жизнь позволила много ездить по бывшему Советскому Союзу, увидеть множество городов, общаться со множеством разных людей... Теперь всё это помогает писать», – рассказал о себе Александр. Пишет со школы. Начинал со стихов. Сначала писал в стол. Потом стал публиковаться. В Германии увлёкся прозой. Печатается в периодических изданиях России, Канады, Германии, США. Это первая публикация Александра в газете «Первый номер». ПОБЕГ 1 В маленьком, неотличимом от великого множества захолустных собратьев своих городишке жил в одно время доктор. Был доктор нестарый ещё мужчина: лет сорока, нормального роста, приятной интеллигентной внешности — в общем, самый обыкновенный. Приехал он в городок в ранней юности, сразу, как учёбу закончил, да так и остался. Характер имел мягкий, любезный, к пациентам, да и ко всем прочим людям, внимательный и спокойный, пришёлся он местным жителям очень даже по вкусу. Врач из него неплохой со временем вышел, так что и в этом качестве он горожан даже более чем устраивал. Вот только, хоть и жил доктор вроде бы у всех на виду, в личной жизни вёл себя как-то чересчур уж замкнуто и нелюдимо — за дамами местными не ухаживал, ни с кем из мужчин не приятельствовал, а уж дружбу не водил и подавно. Даже общество местной интеллигенции навещал крайне редко, тогда только, когда от приглашения совсем никак нельзя было отказаться. В таком поведении не замечалось с его стороны ни малейшего неуважения, фанабе́рии или презрения к окружающим, потому местный люд к его манере держаться постепенно привык, и на отношении к доктору как к человеку это никак не сказывалось. Тем не менее, хоть его в городишке заштатном все знали и уважали, находили местные жители, что он, как бы это помягче сказать, не в себе малость. А чтоб хоть каким-то образом поведение эксцентрическое для себя объяснить, строили всякие плоские провинциальные домыслы. Ну, там, например, про любовь несчастную, про друга предавшего… И дальше всё в том же духе и роде. Но только доктор на домыслы эти никак не реагировал, и они потому долго на длинных языках не удерживались. А поначалу, пока в диковинку доктору на новом месте было, вроде бы ладно жизнь складывалась, нормально всё выходило. Но только чем дальше шло время, тем всё больше и больше захватывало его отчаяние. Потому что там, откуда доктор приехал, ничего ему в будущем не светило. Здесь же, как оказалось, не только будущего не существовало, но и прошлое постепенно куда-то без остатка из жизни повыветрилось. Так хотелось иногда кого-нибудь встретить. Кого-нибудь, с кем тыщу лет, например с самой школы, не виделся. Чтоб обрадоваться ему, как родному, обняться, за несвязным вспоминальческим разговором просидеть долго-долго… Невозможно! Оставалось навсегда и во всём одно только косное, мерзкое, осточертевшее настоящее. Была в этом какая-то отвратительная окончательность и бесповоротность. Просто дико, неизменимо всё складывалось, и чем дальше, тем хуже. Из-за всех этих мыслей и настроений он сам всё больше и больше в беспросветный вакуум погружался, а в глазах местного люда превращался постепенно в нелепого провинциального чудака, полезного и безобидного. 2 Однажды у него уже был дикий срыв, когда бросил он всё к чёртовой матери, сел внезапно, как был, в случайный скорый состав... Через два часа ссадили его контролёры, оштрафовали, ночь продержали в кутузке… и назад он, без документов и денег, целые сутки тащился. Называется, сбил оскомину! Доктор тогда первый раз в своей жизни напился. В одиночку. До потери сознания. Больше воля и собранность никогда его не подводили, не отказывали. Он задолго ещё вдруг отчётливо стал понимать, что снова доходит до ручки. Тогда ринулся доктор в ближайшие выходные на толкучку, купил подержанный велосипед, набрал концентратов полный рюкзак, взвалил его на спину, чтоб ни единого человека — ненароком даже — не встретить, выехал, как только на небе первые звёзды зажглись, и помчал во весь дух — нигде ни за чем ни на секунду не останавливаясь. Прервал свой путь первый раз, когда солнце серебристый туман утренний позолотило, возле леса, где можно было спокойно поесть-попить и отоспаться. Он спустился в ложбину, разжёг большущий костёр, наскоро перекусил и потом долго- долго на жар пунцовый смотрел и могучий гул огня слушал. А наслушавшись и насмотревшись, как мёртвый уснул; проспал весь остаток дня и всю краткую летнюю ночь, а с рассветом снова в путь-дорогу отправился. Только на пятый день исчезло у доктора сомнение в том, что сбежал-таки он ото всех, от всего, даже, может быть, от себя. Тогда нервы его понемногу в порядок приходить стали, ровно камень отлёг, и теперь он мчался вперёд уже в совершенно другом состоянии: успокоенный и умиротворённый, потому как поверил окончательно и бесповоротно, что побег от обыденной, опостылевшей жизни удался́ наконец. 3 Море возникло внезапно. Незадолго до вечерней зари открылся простор его с высоченной пепельной кручи, до подножия местами поросшей кустами и разнотравьем. А море горело золотом и бирюзой, слепило глаза, мятущуюся, неприкаянную душу растревоживало… Ещё яхт разноцветные паруса виднелись вдали, а в самом низу,