Народное слово. 2003 г. (п. Лев-Толстой)

"Народное слово" 16 октября 2003 г. * № 121 (8751) * 3 ПАМЯТЬ СЕРДЦА Иван Сергеевич Шмелев, один из крупнейших писателей первой волны русской эмиграции, родился 3 октября (21 сентября по старому стилю) 1873 года в Мос­ кве, в патриархальной старооб­ рядческой семье. Детство Шмелева прошло в близком общении с трудовым лю­ дом, постоянно заполнявшим двор отца, занятого строительны­ ми подрядами. Это общение кор­ ректировало идеалы христианско­ го благочестия, которые внуша­ лись домашним воспитанием. От ремесленников, выходцев из разных уголков России, буду­ щий писатель получил и уроки народной нравственности, и неза­ бываемые уроки народного языка. Здесь он впервые уловил ноты со­ циального протеста, проникся уважением к человеку из народа. В семь лет Иван потерял отца. Образование Иван Сергеевич получил хорошее. После оконча­ ния 6-й московской гимназии он поступил в Московский универ­ ситет на юридический факультет. Отбыв воинскую повинность, полтора года отдал адвокатской деятельности, откровенно тяго­ тясь ею. 8 лет служил чиновником в основном во ^Владимирской гу­ бернии, благодаря чему узнал жизнь провинции: деревни, рабо­ чих поселков, уездных городов. Многогранное знание жизни России послужило основой его творчества. Стремление к писательству Шмелев обнаружил рано, в гим­ назические годы. В 1895 году он дебютировал в журнале "Русское обозрение" рас­ сказом из народной жизни "У мельницы". В 1900-х годах публикует рас­ сказы и очерки, приобретает из­ вестность. Для лучших дореволюцион­ ных произведений писателя ха­ рактерны глубокое знание народ­ ного языка, городского быта, вни­ мание к "сказу". В 1907 году Иван Сергеевич оставляет службу, чтобы целиком отдаться литературе, переезжает в Москву. В 1912 году выходит пер­ вое 8-томное собрание сочине­ ний. "Среднего роста, худощавый, большие серые глаза... Эти глаза владеют всем лицом... склонны к ласковой усмешке, но чаще глу­ боко серьезные и грустные. Его лицо изборождено глубокими складками-впадинами от созерца­ ния и сострадания... лицо русское, - лицо прошлых веков, пожалуй - лицо старовера, страдальца." Такой портрет Шмелева дает в своей книжке племянница пи­ сателя Ю. А. Кутырина. Портрет очень точный, позво­ ляющий лучше понять Шмелева- человека и Шмелева-художника. Глубоко народное, даже просто­ народное начало; тяга к нравст­ венным ценностям, вера в вы­ сшую справедливость и одновре­ менно резкое отрицание социаль­ ной неправды определяют его на­ туру. Один из видных писателей-ре- алистов, близкий горьковской школе (повести "Гражданин Ук- лейкин", 1907, и "Человек из ре­ сторана", 1911), Шмелев пережил в пору революции и гражданской войны глубокий нравственно-ре­ лигиозный переворот. События февраля 1917 года Иван Сергеевич встретил востор­ женно. Он совершает ряд поездок по России, выступает на собрани­ ях и митингах. Однако Шмелев не верил в возможность скорых и ра­ дикальных преобразований в Рос­ сии. "Глубокая социальная и пол­ итическая перестройка сразу во­ обще немыслима даже в культур­ нейших странах, - утверждал он в письме к сыну, - в нашей же и подавно. Некультурный, темный вовсе народ наш не может восп­ ринять идею переустройства даже приблизительно". Октябрь Шмелев не принял и как честный художник писал только о том, что мог искренне прочувствовать (повесть 1918 года о крепостном художнике "Неупи- ваемая чаша"; проникнутая осуж­ дением войны как массового пси­ хоза повесть 1919 года "Это бы­ ло"). Об отъезде Шмелева в эмиг­ рацию следует сказать особо. О том, что он уезжать не собирался, свидетельствует тот факт, что в 1920 году писатель покупает в Крыму, в Алуште, дом с клочком земли. Но трагическое обстоя­ тельство все перевернуло. Сказать, что он любил своего единственного сына Сергея, - зна­ чит сказать очень мало. Прямо- таки с материнской нежностью относился он к нему, дышал над ним, а когда сын-офицер оказался на германской, в артиллерийском дивизионе, - считал дни, писал нежные письма. "Ну, дорогой мой, кровный мой, мальчик мой. Крепко и сладко целую твои глаз­ ки и всего тебя..."; "Проводили те­ бя - снова из меня душу вынули". Когда многопудовые германские снаряды - "чемоданы" - обруши­ вались на русские окопы и смерть витала рядом с его сыном, он тре­ вожился, сделал ли его "растреп­ ка", "ласточка" прививку и кутает ли он шею шарфом. Он учил сына при всех обсто­ ятельствах любить свой народ: "Думаю, что много хорошего и да­ же чудесного сумеешь увидеть в русском человеке и полюбить его, видавшего так мало счастливой доли. Закрой глаза на его отрица­ тельное (в ком его нет?), сумей извинить его, зная историю и тес­ нины жизни. Сумей оценить по­ ложительное". В 1920 году офицер Добро­ вольческой армии Сергей Шме­ лев, отказавшийся уехать с вран­ гелевцами на чужбину, был взят в Феодосии из лазарета и без суда расстрелян. Страдания Шмелева-отца описанию не поддаются. В ответ на приглашение, присланное ему Буниным, выехать за границу, тот ответил письмом, которое трудно читать без слез. Приняв бунин­ ское приглашение, Шмелев выез­ жает вместе с супругой Ольгой Александровной в 1922 году спер­ ва в Берлин, а потом в Париж. Поддавшись безмерному горю утраты, пережив в Крыму голод, мародерство, террор, Шмелев пе­ реносит чувства осиротевшего от­ ца и потрясенного увиденным гражданина в свое творчество и создает яростные рассказы-памф­ леты и памфлеты-повести - "Ка­ менный век" (1924), "На пеньках" (1925), "Про одну старуху" (1925). Центральным произведением этой поры можно считать повесть "Солнце мертвых" (1923), которую сам писатель назвал "эпопеей" и которая по праву считается одним из самых сильных созданий Шме­ лева. Повесть "Солнце мертвых" - как бы плач по России, трагиче­ ский эпос о Гражданской войне. На фоне бесстрастной в своей красоте крымской природы стра­ дает и гибнет все живое - птицы, животные, люди. Жестокая в своей правде, повесть эта написа­ на с поэтической, дантовской мощью и наполнена глубоким гу­ манистическим смыслом. Она ставит вопрос вопросов: о ценно­ сти личности в пору великих со­ циальных катастроф. Против русского человека И. С. Шмелев не озлобился, хоть и многое в новой жизни проклял. И творчество в последние три деся­ тилетия его жизни, безусловно, не может быть сведено к узкополи­ тическим взглядам писателя. О Шмелеве этой поры - о че­ ловеке и художнике - писал Борис Зайцев: "Писатель сильного тем­ перамента, страстный, бурный, очень одаренный и подземно на­ всегда связанный с Россией, в ча­ стности, с Москвой, а в Москве особенно - с Замоскворечьем. Он замоскворецким человеком остал­ ся и в Париже, ни с какого конца Запада принять не мог. Думаю, как и у Бунина, у меня, наиболее зрелые его произведения написа­ ны здесь. Я считаю лучшими его книгами "Лето Господне" и "Бого­ молье" - в них наиболее полно вы­ разилась его стихия". В самом деле, именно "Лето Господне" (1933-1948) и "Бого­ молье" (1931-1948), а также при­ мыкающий к ним тематически сборник "Родное" (1931) явились вершиной творчества Шмелева. Из глубины души, со дна памяти подымались образы и картины, не давшие иссякнуть обмелевшему было току творчества в пору от­ чаяния и скорби. Из Франции, чужой и "роскошной" страны, с необыкновенной остротой и от­ четливостью видится Шмелеву старая Россия и в то же время как бы обращенная к будущему, в за­ втра. Из потаенных закромов па­ мяти пришли впечатления де­ тства, совершенно удивительные по поэтичности, духовному свету, драгоценным россыпям слов. Шмелев славит русского человека с его душевной широтой, ядреным говорком и грубоватым простона­ родным узором расцвечивает "преданья старины глубокой". "Москва-река в розовом ту- манце, на ней рыболовы в лодоч­ ках, подымают и опускают удоч­ ки, будто водят усами раки. На­ лево - золотистый, легкий, утрен­ ний Храм Спасителя, в ослепи­ тельной золотой главе: прямо в нее бьет солнце. Направо - высо­ кий Кремль, розовый, белый с зо­ лотцем, молодо озаренный ут­ ром... Идем Мещанской, - все-то сады, сады. Движутся богомоль­ цы, тянутся навстречу нам. Есть московские, как мы: а больше дальние, с деревень: бурые армя­ ки-сермяги, онучи, лапти, юбки из крашенины, в клетку, платки, поневы, - шорох и шлепы ног..." (из "Богомолья"). Великий мастер слова и обра­ за, Шмелев в "Лете Господнем" создал утонченную и незабывае­ мую ткань русского быта, в словах точных, насыщенных и изобрази­ тельных: вот "тартанье мартовской капели"; вот в солнечном свете "суетятся золотинки", "хряпкают топоры", покупаются "арбузы с подтреском", видна "черная каша галок в небе". И так зарисовано все: от разливанного постного рынка до запахов и молитв Яблоч­ ного Спаса, от "розговин" до кре­ щенского купания в проруби. Все увидено и показано насыщенным видением, сердечным трепетом; все описано любовно, нежным, упоенным и упоительным про­ никновением; здесь все лучится от сдержанных, не проливаемых слез умиленной благодатной памяти. "Богомолье", "Лето Господне", а также примыкающие к ним рас­ сказы объединены не только ду­ ховной биографией ребенка, ма­ ленького Вани. Через материаль­ ный, вещный, густо насыщенный великолепными бытовыми и пси­ хологическими подробностями мир нам открывается нечто иное, более масштабное. Кажется, это вся Россия, Русь предстает здесь в своей темпераментной широте, истовом спокойствии, в волшеб­ ном сочетании наивной серьезно­ сти, строгого добродушия и лука­ вого юмора. Это воистину "поте­ рянный рай" Шмелева-эмигранта, и не потому ли так велика сила ностальгической, пронзительной любви к родной земле, так ярко художественное видение красоч­ ных, сменяющих друг друга кар­ тин? Книги эти служат глубинно­ му познанию России, ее корневой системы, пробуждению любви к нашим праотцам. Богомолье! Вот чудесное слово для обозначения русского духа... Как же не ходить нам по нашим открытым, легким, разметавшим­ ся пространствам, когда они сами, с детства, так вот и зовут нас - оставить привычное и уйти в не­ обычное, сменить ветхое на об­ новленное, оторваться от камене­ ющего быта и попытаться про­ рваться к иному, к светлому и чи­ стому бытию? Нам нельзя не странствовать по России; не по­ тому, что мы "кочевники" и что оседлость нам "не дается"; а пото­ му, что сама Россия требует, что­ бы мы обозрели ее, и ее чудеса, и красоты, и через это постигли ее единство, ее единый лик... Последние годы своей жизни Шмелев проводит в одиночестве, потеряв любимую жену, испыты­ вая тяжелые физические страда­ ния. Он решает жить "настоящим христианином" и с этой целью 24 июня 1950 года, уже тяжело боль­ ной, отправляется в обитель По­ крова Божьей Матери, основан­ ную в Бюси-ан-От, в 140 километ­ рах от Парижа. В тот же день сер­ дечный приступ обрывает его жизнь. Писатель Иван Сергеевич Шмелев был погребен на знаме­ нитом кладбище Сен-Женевьев- де-Буа, парижском некрополе русских деятелей культуры. В сво­ ем завещании Шмелев просил по­ хоронить его, как только это будет возможным, на родине. Спустя полвека, в мае 2000 года, воля по­ койного была исполнена. Прах его был перевезен из Франции в Россию и перезахоронен на клад­ бище Донского монастыря, рядом с могилой его отца. Панихиду над останками писателя отслужил Патриарх Московский и всея Ру­ си Алексий II. Теперь посмертно в Россию, на Родину, возвраща­ ются его книги. D канун Покрова, после обеда, U - самая большая радость, третья: мочат антоновку. Погода разгулялась, большое солнце. В столовую, на паркет, молодцы- плотники, в розовых рубахах, чи­ стые, русые, ясноглазые, пахну­ щие березой банной, втаскивают огромный рогожный тюк с выпи­ рающей из него соломой, и сразу слышно, как сладко запахло яб­ локом. Ляжешь на тюк - и ды­ шишь: яблочными садами пахнет, деревней, волей. Не дождешься, когда распорют. Порется туго, глухо, - и вот, пучится из тюка ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ "ЛЕТО ГОСПОДНЕ" солома, кругло в ней что-то зо­ лотится... - и катится по паркету яблоко, большое, золотое, цвета подсолнечного масла... пахнет, как будто маслом, будто и апель­ сином пахнет, и маслится. Ты­ чешься головой в солому, запу­ стишь руки, и возятся под руками яблоки. И все запускают руки, все хотят выбрать крупное самое - "царя” . Вся комната в соломе: под стульями, под диваном, под буфетом, - везде закатились яб­ локи. И кажется, что они живые, смотрят и улыбаются. Комната совсем другая, яблочная. Выти­ раем каждое яблоко холстинным полотенцем, оглядываем, помин­ ки нет ли, родимые ямки-зави­ тушки заливаем топленным вос­ ком. Тут же стоят кадушки, све- жие-белые, из липки. Овсяная солома, пареная, душистая, укла­ дывается на дно кадушки, на нее - чтобы бочками не касались - кладутся золотистые антоновки, и опять, по рядку, солома, и опять яблоки...- и заливается теплой водой на солоде. На "яблоках" все домашние: даже и отец радуется с нами, и матуш ка , на кресл ах ... - ей запрещают нагибаться: она ходит тихо и тяжело, "вынашивает", и ее все остерегают, даже Маша: "Вам, барыня, нельзя, я вам достану яблочко". Кругом кресел все мы ее обсели: и Сонечка, и Маня, и брат Коля, и старая кривая Васса, которая живет в темненькой и не отличит яблока от соломы , и Горкин с Марьюшкой. Маша все ужасается на яблоки и вскрикивает, как будто испугалась: "Да, барыня... к а - к о е ! . . " Сонечка дает ей большое яблоко и говорит "А ну, откуси, Маша... очень ты хорошо, послушаем". Маша на яблоко смеется , закусы вает крепко-звонко белыми-белыми зубами, сочными, как миндаль, и так это хорошо выходит - хру-хру...хру-хру, чмокается во рту, и видно, как сок по губам сочится. И все начинают хрупать, но Маша хрупает лучше всех. Я сую ей у крад кой яблоко, сам ое -сам ое большое, ищу карман. Она перехватывает мою руку и щурит глаз, хитро-умильно щурит. Так мне нравится на нее смотреть, что я сую ей украдкой другое яблоко. А на всех нас, на яблоки, на солому, на этот "сад", вытянув головку, засматривает из клетки затихший че го -то соловей, - может быть, хочет яблочка. И на всю эту радость нашу взирает за голубой лампадкой старинная икона Владычицы Ка занской едва различимым ликом. Плотники поднимают отяжелевшие кадки, выносят бережно . Убирают солому, подметают. Многие дни будут ходить по дому яблочные духи. И с какой же радостью я найду закатившееся под шкаф, ставшее духовитее и слаже антоновское "счастье"!.. Материалы этой страницы подготовлены Эммой Шестаковой.