Ленинец. 1967 г. (г. Липецк)

В л а д и е д а в «Любовь сегрдня нипочем», — С улыбкой мне сказали, Когда мы с милой сургучом Любовь свою связали. «У вас и дети—сорванцы: Как ни поступят—худо. Вот наши детн—молодцы, Смотрите: «Что за иуд®!» «Ах, все живут как не живут, Вот мы живем — представьте.., За много лет впервые тут Заметил я: оставьте. Любовь, как прежде, горяча, Уста любимой—маковы. Воркуют все, как два ключа, Все дети—одинаковы! И так всегда: Коль старт мне дан, Хочу ли, не хочу, Я, как в карман, ныряю в «АН», И вот уже лечу. И вот уже, летя, грущу О той весне, о той, И память ниточкой та За тонкою иглой. Но мимо, мимо все, о чем Поем, грустим. На краю земли открыла Млечный путь, По нему пошла медведица. Сорвала пяток не очень ярких звезд, (Не такие уж горячие!) Прицепила две на лапы, три —на хвост. Стала вдесятеро зрячее. С той поры прошел не чае, не день, не год— Все глаза призывно светятся. И кружит меж звезд ночами напролет Семиглазая медведица. , ; * * * Пока еще деревья черные Стоят и воде, как на стекле. Грачи, до черни закопченные, По-царски ходят по земле. Лучами» солнца, как . ножами, Прорвало тучи на куски, Плывут зелеными стихами Крутые берега реки. Я дверь рвану. И за порогом ИЗ НОВЫХ стихов Ивана Аысцова От досады часто плакала: Все леса, поля, дороги обошла — И везде все одинаково. Но однажды, кверху голову подняв, Вдруг присела озадаченно: Много-много глаз не в сказке — в явь Ей подмигивают вкрадчиво. Заревела от восторга во всю грудь — Ах, найти бы в небо * лестницу! Ты вновь меня собой разволновал, Тогда ответствуй: неужели каждый Тебя так близко к сердцу принимал?. А может, так, что, слада все для лова И покидая гурьевскую медь, Бее ж не сладело сердце Рыбакова Свой парус выводя в твою Купель? Конечно же, лишь кто у сердца ножик На ближних держит, не поймет тебя: Рабочий йот и всей России грозы В наплыве Волги — вот ^ твоя судьба.,. Такие вот на ней слова? «Лександра, шли мне аккуратно,. Как там растет у нас трава? И не свели ли на дровишки Тот, что в окне у пас лесок? Тоскую. Скоро; мне и крышка. Прощай, мой ангел Алексок! Да, пропиши за ради бога, Метутся ли в дому волы? Ах, дочка, как мне нынче плохо В Париже обивать углы...»; А в сенцах было: «Ох, бездельник, И где ты снегу понабрал?» И кто-то новый брал свой веник И долго ноги обивал... О деревенской школе этой Доныне память берегу. Я приходил в нее до света, Цедили окна бирюзу. Изба у нас, что наказанье:! В ней жили ветры и дожди. А здесь я полный был хозяин, Пока никто не приходил. Тут жил купец когда-то, Складнее, . Его все помнили в селе. Он, слыхом, дядька был нескладный, Ходил всегда навеселе. Он громко пел «про кари очи» И вот—куда-то укатил. Но здесь его остались дочки С собой он их не захватил. Одна из старших, тетя Саня, Меня встречала воркотней: «Ну, лихоманец, ровно сани — Всю зиму тащит за собой. Вот быть в дому б отцу, бездельник. Пути сюда бы ты не знавал», Я брал в сенях свой личный веник П долго ноги обивал. Потом я тихо раздевался И становился у печи, Обняв, покамест согревался. Ее в глазури кирпичи. Затем неслышно, шаг по шагу Я залезал на потолок И прахом взятую бумагу Прочитывал до нижних строк. И были очень мне понятны Все тревожней, все острей томленье: Это бродят зрелостью тела. Это — их готовность , породниться, Оплодотворить и обрести Целый мир: от атомной частицы До парного Млечного пути! все это я! Каким, скажи, Содомом обрушится незыблемость моя?! Какой, скажи, какой «черезвычайке» подлезть под нас, под Панкиных, скажи?! Да ты, дурак, глазами не дрожи, подобно - отвезем в Губком, На такого грех плохо думать, брат, Он за нас за всех помереть бы рад... А на дворе мороз зверем раненым На лице не нос, а баранина. До пропревших крыш разговоров: «Мол, на деревню, вишь, кумсомол пришел». ты того, из Липцов, — к упокойничкам. Вот уж будет весть. Оживу я весь. Даже волк лесной, что рожден весной, знает слово: месть. Б о р и с К а п у с т а камышах застрявшей чайке. Ты лучше слово умное скажи. И парень, навострив по-волчьи уши и глаз скосив на портсигар отцов, сказал, как будто камень бросил в душуг — Нас, батя, Зуев и колхоз задушат, А все учитель этот из Липцов! Побагровело у отца лицо: — Не быть тому... Да я их подлецов.., А младший тихо и совсем не грозно: — Ничто, отец, убить всегда не поздно. Вот мужиков бы супротив колхоза на сельском сходе надо бы склонить, Папаша, милый, схорони в себе угрозы, С волками жить — по-волчьи будешь выть, Трехпалый — сед, трехпалый — осторожен, трехпалый след снегами припорошен, И думой тяжкою опутан, припомнил Палкин весь свой век. Нет, кулаку не жить,, покуда стоит над волком человек. Гармоннца-мажорочка — высокие басы, Придай бодривки гульбищу и улице — красы. Радеха аломехая, ломайся на :вёсу: Чтоб закружиться белкою, летя но колесу, Всему селу старинному и новому его Приселку, муравимому " мерлушьей муравой. Чтоб девки помидорами со щедрых со' весов Посыпались нз горенок на твой нарядный зов. И вмиг обескуражены, воспомнили б отцы; Что и они во младости бывали молодцы. Что и на них гармоиица была управой — ах, Ну что за беззакониям! — как милый тайный знак. КРАСНАЯ ГЛАВА 2 - й КУЛАЦКИЙ С Г О В О Р Встреча с Каспием Нежданным был этот выстрел... А разве выстрела ждут? Но боль уже мчалась быстро, все тело свивая в жгут. Но... все-таки оглянувшись (так смотрит птица в силках), увидел он, как согнувшись, Гаврилка стоял в кустах, И, не спуская обреза, Пятясь, тонул в ветвях, житель волчьего леса, плясавшего на корнях. И филин в граненых перьях, , подскакивая на суках, кричал уже об империи трехпалого вожака. И сумрачные деревья, сомкнувшие бороды крон, шептали про что-то древнее и призрачное, как сон. Но — жизнь не уходит сразу, ведь смерть — это тоже бой. Последняя ставка — разум, И разум сильней порой. И вот уже почерком валким пропрыгалй карлики строк: «...Убил... меня... младший... ! Палкин. Простите...» —и дальше не смог. И на снегу —подковой и в дымных глазах с тоской — учитель из Боровского,1 ушедший в легенду герой. Палкин— сам. Рядом — сын. И глаза, как цепные псы. Говорит: — Гаврил, деле жести нет. Ты начисть обрез, помолись на лес.., Ты, сынок Гаврил, моя пара крыл. Те крыла я скрыл от дурной искры. А теперь — пора! Принеси мне весть, что для топора тоже праздник есть. Даже волк лесной, что рожден весне Я, энает слово —месть, Сын за печь полез, сын достал обрез, помолясь на лес, вытер личико, й, как будто вор, тихо сталь натер он кирпичиком. Палкин-сам говорил» *— Ты, сынок Гавриил, помолясь на лес, наведи обрез, вспомни глаз отцов и тихонечко Народный пот и слезы всей России Родная Волга в Каспий - принесла. И солон он!.. Но не с того ли синий Каспийский взор, что иад страной—весна? И не с того ли так моряна веет, И волны ходят в танце ходуном. Весну, как прежде, подожду. Она идет большой дорогой У всей Вселенной на виду. Где найти мне ритм эпохи нашей? Как мне уместить в одной строке Атомную бомбу и бесстрашие. Вой сирен и песню вдалеке? Полон мир тревог и ожиданий Музыки хорошей и шумов. Заговоров скрытых и восстаний, Утренних туманов и дымов,., Все, как март, идет на обиовленье Спрос большой на добрые тона. Какая девушка хорошая, Н'рядуся навстречу шла! Как будто бы зима нарочно Ее на май приберегла. «Во время коллективизации сельского хозяйства 1929—30 гг. в поселке Бо­ ровском кулак Палкин возглавил анти- колхозную агитацию...» Что, кроме нас, так пировать на свете Никто не может, беды коль - в былом? Ах, Каспий, Каспий, крутосолый Каспий, Из архива В. Скоррходоваы | На подснежниках пчелы, На подснежниках пчелы. День хмельной и веселый, День такой молодой. И гудят озорные переменки у школы. Я хочу в первоклашки, Я совсем не седой. ПЕРВАЯ ЯЧЕЙКА Н аш и д е бю т а н ты Трехпалый — сед, трехпалый — осторожен, трехпалый след снегами припорошен. Оскален клык, звериная усмешка, за ним волчонок молодой спешит, Луна на звездной веточке дрожит, как спелая кедровая орешка. Сегодня праздник — волчее крещенье. Тяжелый филин проповедь творит. И твердое, как бронза, оперенье чеканкой византийскою горит. О, пойте, волки, войте, войны леса, Звереныш нынче зверем наречен! Насторожись, ружейное железо, Начищенное бурым кирпичом, — Гаврилка, слышь? А подь суда, сынуха... С тобой гутарить нонче буду я. Вот видишь — хлеб, вот в четверти сивуха, вот сала прикопченные края — До пропревших крыш разговоров: «Мол, на деревню, вишь, кумсомол пришел, И безусы еще, • а учить нас. Эх-х!» Голубым лещом развалился снег. Рассуждает дед: — Кумсомол не прост, на любой вопрос норовят — ответ. Говорят, учить будем, старый бес, говорят; учти, заведем «Ликбез». А на кой мне ляд, скоро хоронить... — Нечем деду крыть,- мужики галдят. — Этот Скороход, доброхот, иль как замутил народ, а народ —дурак... — Ты, Аксиний, тово, не крути языком, а то раз, другой, Скоро, скоро По М а т р е моторки помчатся. Скоро высыпит за город город, в леса. На опу--'ах в траве Детям ,1 голубые приснятся, И зажгутся зеленые У березки глаза. Встанут в строй над рекой. Словно рыцари, сосны под росами. Вдарит щука хвостом по куге круговой... Хорошо, когда зимы сменяются веснами, И мечта остается не просто мечтой. Покряхтывают сосны от усталости. Как за вязаньем добрые старушки. И им сейчас всего бы только малость Прилечь вздремнуть на снежные подушки. Им распрямить бы только поясницу, Чуть-чуть поправить сбившийся платок. Течет заря, как ниточка по спицам, Клубок луны распутал ветерок. Сюда бы бури, бури завыванье, Чтоб тарарахнуть оземь небеса И превратить старушечье вязанье В зеленые, тугие паруса. Т. ПСКОВСКИХ, ученица 9-го класса. с. Кривец, Добровский район. БЕРЕЗКИ. Фотоэтюд В, Синева, Эти строки подкупают своей утренней свежестью. Но ведь радость их — надуманна, мысль — просто наивна. Сердце горело вполнакала. Значит, нельзя доверять од­ ному только сердцу! — Жизнь — праздник! Не переставай удивляться, не переставай радоваться ей, человек! — вновь и вновь, как и в других своих книгах, повторяет поэт. Прекрас­ ный призыв этот в лучших стихах его звучит сильно, убедительно, во весь голос. Но иногда в голосе этом слышатся уже слышанные мелодии, он как бы повто­ ряет самого себя. Самобытный, влюбленный в Жизнь, в народное певучее слово, поэт кажется порой слишком эгоистичным, слишком берегущим свое сердце для раз и навсегда облюбованной песни. Конечно, радость заставляет сердце полыхать ярким огнем. Но разве, .когда боль обжигает его, оно горит менее ярко? Рука об руку с радостью идут по жизни печаль и тревога. Так же контрастна поэзия больших мастеров слова. Значит, не всякую боль следует скры­ вать и от себя, и от других! Иван Лысиов уже не новичок в поэзии. Утренняя пес­ ня, спетая им, нашла дорогу к людским сердцам. Но главные поэтические вершины еще впереди. Впереди— трудный день. Что-то нйкличут звонкоголосые петухи? Хочется, чтобы они накликали удачу,., Б. ШАЛЬНЕВ. Т~) ПОЭЗИИ, как и в самой жизни, не стихает шум- Г З ный прибой больших и малых сграе гей, звучит разноголосая музыка, сталкиваются самые не­ ожиданные вкусы. В этом пет ничего удивительного. Поэзия и есть голос жизни, кровное Дитя человека, ко­ торый продолжает оставаться самой главной загадкой для самого себя. Поэтам много дано, но зато с них и спрос очень ве­ лик. По крайней мере, в непрекращающейся дискуссии о смысле жизни, о судьбе человека и человечества им охотно предоставляется первое слово — самое трудное и ответственное. К счастью, среди самобытных, настоя­ щих талантов поэтов-близнецов не бывает, и по этой объективной причине люди не получают стереотипных ответов на свои мучительные вопросы. Каждый поэт от­ вечает на них по-своему. — Да, — говорят одни, — земля достойна своего Хо­ зяина, человека. А человек достоин матери своей — Земли. Прислушайтесь к эоревой песни петухов: они обещают доброе утрр. — Нет, — утверждают другие, — слитком много не­ счастий, бед, несправедливых обид карауля» человека на пыльных земных дорогах и стежках. Слишком горек порой хлеб насущный, Это — полюса. Между ними сотни вариантов поэти­ ческих откровений с разной степенью отрицания или ут­ верждения. Думает думу свою человек, то по-хорошему удивляясь жизни н самому себе, то предавая анафеме не до конца еще блатуетроенный мир... Среди молодых поэтов, талант которых сильнейшей стороной своей проявился в утверждении красота жиз­ ни, человеческой доброты, особое место принадлежит Ивану Лнецову. Он вышел на виднушку нашей поэзии своей «Золотеной»; изданной «Молодой гвардией» пять лет назад. Вслед за этой певучей, светлой книгой после­ довала новая с программным названием «Благодарст- вую жизнь!». И вот еще одна встреча с поэтом: в Воронеже издана очередная книга его стихов «Диво». Звонкоголосый петух ноет гимн восходящему солнцу. Таких певунов издавна любили вышивать на полотен­ цах хозяйки русских деревень, доверчивые земле и солн­ цу пахари охотно украшали ими ставни. Художниц Л. Данич обозначил на обложке «Дива» эту символиче­ скую птицу, трубящую зарю. Очень верно удалось ему почувствовать и передать пафос книги, существо ее му­ зыки. Пойду туда, где колос колосу Весь этот август напролет Своим ржаным певучим голосом Счастливый голос подает. Пускай мне в поле примечтается Под белобрысый перезвон Царевна-лебедь, что качается Ва золотом подобье волн... Так начинается первое стихотворение книг». Вы про­ чтете его, потом прочтете другие стихи, , и вам станет ясна «особинка» поэта. Каждый день жизни для него — праздник, празднична сама земля и потому дбетойна са­ мой искренней любви, непоказной, нерасчетливой, до­ стойна раздравных песен — некрикливых и не рассчи­ танных на аплодисменты. ...Кому-то, видно, надо было, Чтобы в один прекрасный миг Они пошли туда, где взбило Пургу черемух снеговых, Туда, где, соком налитые, Звенят сережками овсы, И стрелки жизни золотые, Сведут их, мокрых от росы! Не часто встретишь у молодых поэтов стихи о люби­ мых, написанные так проникновенно, с такой распахну­ той душой, — стихи, подсказанные сердцем. Талант Ивана Лыспова по большому счету челове­ чен. С каким любованием раскрывает он мудрую про­ стоту;; броскую красоту души забытой всеми Деревен­ ской у сушки («Старая»), таежного охотника Айвасе- ды, бывалого рыбака, навсегда потерявшего дорогу к морю («Диспетчер рыбоучастка») и многих других сво­ их хороших знакомых, а то и просто случайных попут­ чиков! В одном из стихотворений поэт обронил призна­ ние: Что ни встреча под солнцем жарким, На рриступйах метро ль, крыльца, То душе моей, ' как подарки, —• Лица добрые и сердца!.. В последнее время и критики, и поэты громко спорят о соотношении ума и сердца в современной поэзии. Иван Лысцов отдает безусловное предпочтение сердцу. Впрочем, ведь и голос сердца может быть разным. Рас­ считывая на сострадание отзывчивых читателей, неко­ торые поэты постоянно твердят только о своей боли, ссылаясь на сюжность времени, несовершенство мира, несовершенство человека и дайте недосягаемость.., сла­ вы. Вряд ли это мудро и уж наверняка немужественно! Иван Лысцов по натуре своей поэт совершенно ино­ го склада. Он стыдится говорить о боли. Он свято ве­ рит в доброту своего сердца и сердца читателя, любит жизнь за ее солнечность, и какие бы бури ни шумели (вокруг, продолжает петь свою главную песню •—песню радости. В этом сила поэта. По в этом (как ни странной мо­ жет показаться столь неожиданная мысль) и слабость его; Слишком доверчивое сердце не всегда бывает слишком зорким. И тогда появляются стихи неубеди­ тельные, легковесные, хотя и пронизанные светлым ли­ ризмом, хотя и написанные словами высокой поэтиче­ ской пробы: То хорошо — к чему идет, А все идет к хорошему, Как тот вон белый пароход За той вон белой рощею. Да почему бы и не быть Желанному, заветному, Когда такая голубит Голубизна за ветками?!