Шахов В. В., "И звезда с звездою говорит..."

Когда же выбрал сторону, стал выбирать среди соловьев, какой лучше поет, и когда нашел лучшего, то стал его спра­ шивать, как бы мне тоже так научиться петь лучше всех. И соловей мне ответил: —Хочется петь —и пой, а научиться этому нельзя. —По­ молчав, он добавил: —Да и не надо. Что хорошего будет, ес­ ли все научатся и запоют. Чтобы настоящим быть художником, надо преодолеть в себе злобную зависть к лучшему и заменить преклонением перед совершенно прекрасным. Зачем мне завидовать лучшему, если лучшее есть маяк на моем пути, и зачем мне падать перед совершенно прекрас­ ным, если я в нем в какой-то мере, пусть даже в самой ма­ лой, но участвую: тем самым, что я восхищаюсь, я чувст­ вую". Миша-Курымушка любил Лермонтова. Детство, отроче­ ство, юность его одухотворялись звучным, мятежным, вол­ нующе призывным, взыскующим гроз и бурь ("как будто в буре есть покой"). Пришвин-гимназист. Томик Лермонтова. "Герой нашего времени": "Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние первой тепло­ ты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладостное томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих сторон над ними; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню —в этот раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил при­ роду. Как любопытно всматривался я в каждую росинку, тре­ пещущую на широком листике виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! Как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и, наконец, сходились непроницае­ мой стеной..." "Природа и есть родина..." "Быть русским, любить Россию —это духовное состояние..." —Пришвин по-лермонтовски, по-пушкински, по-блоковски воспринимал Русь, "болел Рос­ сией". 105