Шахов В. В., Липецкий край, Русское Подстепье

«Асмодеем», К. Н. Батюшкова — «Ахиллом», А. И. Тургенева — «Эоловой арфой», Д. Н. Блудова — «Кассандрой», Д. В. Дашкова — «Чу», М. Ф. Орлова — «Рейн», В. Л. Пушкина — «Вот, я вас». Дан- ковчанин Степан Жихарев обрёл кличку «Громобой». У «арзамасцев» имелась своя система летоисчисления — от эпохи «липецкого потопа». Неизменным атрибутом дружественных застолий-собеседований являлся жареный «арзамасский» гусь. Звучали убийственные пародии, едкие эпиграммы, сар­ кастические послания, всесокрушающие сатиры. Одними из первых арзамасцы стали слушателями и критиками пушкинского посла­ ния «Лицинию». Юный свободолюбец завуалировал свои убеждения, дерзкие упова­ ния картинами древнего Рима: тиран упивается властью («все пред ним смиренно спину клонят; ...ликторы народ несчастный гонят! Льстецов, сенаторов, прелестниц длинный ряд Умильно вслед за ним стремит усердный взгляд; ...Все ниц пред идолом безмолвно пали в прах...»). Романтический пафос лирического героя, риторические вопросы-ответы («О Ромулов народ, скажи, давно ль ты пал? Кто вас поработил и вла­ стью оковал?..... О стыд, о времена! Или вселенная на гибель предана?»). С поникшей головою, в изорванном плаще, с дрожащею клюкою — мудрый Дамет («Куда ты, наш мудрец, друг истины, Дамет! — «Куда — не знаю сам; давно молчу и вижу; Навек оставлю Рим: я рабство ненавижу»). Юный Пушкин устами автобиографического ли­ рического героя (сверстника из древнего Рима) глаголет мятежные истины («С раз­ вратным городом не лучше ль нам проститься, Где все продажное: законы, правота, И консул, и трибун, и честь и красота? кипит в груди свобода; Во мне не дремлет дух великого народа...... В сатире праведной порок изображу И нравы сих веков потомству обнажу»). Шестнадцатилетний поэт провидчески трактует события далекой старины, предчувствуя грозовые годы грядущего («О Рим, о гордый край разврата, злодеянья! Придет ужасный день, день мщенья, наказанья. Предвижу грозного величия конец: Падет, падет во прах вселенныя венец. Народы юные, сыны свирепой брани, С мечами на тебя подымут мощны длани, И горы и моря оставят за собой И хлынут на тебя кипящею рекой. Исчезнет Рим; его покроет мрак глубокий; И путник, устремив на гру­ ды камней око, Воскликнет, в мрачное раздумье углублен: «Свободой Рим возрос, а рабством погублен»). От эпохи «липецкого потопа», от задушевно-требовательных застолий, полемически заостренных критических баталий арзамасцев, одухотворенных присутствиемЖуковского, Батюшкова, Вяземского, — романтический пафос пушкинской оды «Вольность»: Беги, сокройся от очей, Цитеры слабая царица! Где ты, где ты, гроза царей, Свободы гордая певица? Приди, сорви с меня венок. Разбей изнеженную лиру... Хочу воспеть Свободу миру, На тронах поразить порок... ...Питомцы ветреной Судьбы, Тираны мира! трепещите! А вы, мужайтесь и внемлите. Восстаньте, падшие рабы! Увы! куда ни брошу взор — Везде бичи, везде железы, Законов гибельный позор, Неволи немощные слезы... 36