Шахов В. В., Александр Лодыгин

Бунин и его лирический герой-повествователь просле­ живают историю рабства — крепостничества, не закрывая глаза на самые неприглядные стороны крепостной неволи: Мир вам, давно забытые! — Кто знает Их имена простые? Жили — в страхе, В безвестности — почили. Иногда В селе ковали цепи, засекали, На поселенье гнали. Но стихал Однообразный бабий плач — и снова Шли дни труда, покорности и страха... Теперь от этой жизни уцелели Лишь каменные плиты. А пройдёт Железный плуг — и пустошь всколосится Густою рожью. Кости удобряют... «Оскудение», «запустение», «пустоши» не только на «по­ госте рабов, погосте дворовых», но и в самих усадьбах — «гнёздах» — вот веление карающего рока, историческое возмездие. В стихотворении «Пустошь» (как и в ряде других бунин­ ских произведений поэтического и прозаического жанров) звучат мотивы, перекликающиеся (хоть часто и полемичес­ ки) с поэтическими образами, созданными писателями-де- мократами. Уроженец «бывшего города Доброго», автор «Горя сёл, дорог и городов» А. И. Левитов размышляет о пустоши в лирическом отступлении очерка «Степная доро­ га днём»: «Стоит мать, — говорит песня, — у подгорного придонского ключа и ведёт с ним такую речь: «Каким бы шумным валом, ключ, ни валила вода твоя из-под камня, всё ей не заглушить моего лютого горя. Моего, вдовьего, последнего сына мир отдал в солдаты, а дочь, по барскому приказу, увезли в новые деревни, в Самару, а то там, гово­ рят, невест нет, а я говорю и плачу об этом, что ей там женихов нет. Давно уж я, вспоминаючи свой последний конец, просватала её за милого жениха, чтобы навсегда ей быть в родимых местах. Знать, придётся мне умереть оди­ нокой, без детушек, знать, некому будет сделать вдовий гроб. Обрушится после меня большая изба наша, дедом из 28