Шахов В. В., От Бояна Вещего до Есенина

Т у звезду, что качалася в тёмной воде Под кривою ракитой в заглохшем саду, — Огонёк, до рассвета мерцавший в пруде, Я теперь в небесах никогда не найду. В то селенье, где шли молодые года, В старый дом, где я первые песни слагал, Где я счастья и радости в юности ждал, Я теперь не вернусь никогда, никогда... Как связать это с Кропотовым, с Лермонтовым? Живые, трепетные, пуль­ сирующие соками энергии и света, сокровенные нити ведут к лермонтовскому, самому заветному: Дубовый листок оторвался от ветки родимой И в степь укатился, жестокою бурей гонимый; Засох и увял он от холода, зноя и горя И вот наконец докатился до Черного моря... Лермонтовское размышление о страннике, ищущем приюта, видимо, имеет какую-то таинственно-сокровенную связь с бунинским странником, который, как идубовый листок, тоже «оторвался от ветки родимой», оказался на чужбине: У птицы есть гнездо, у зверя есть нора. Как горько было сердцу молодому, Когда я уходил с отцовского двора, Сказать прости родному дому! У зверя есть нора, у птицы есть гнездо. Как бьётся сердце, горестно и громко, Когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом С своей уж ветхою котомкой! В далёкой Франции крепнет у Ивана Бунина «странная любовь» к Отчизне, Руси ушедшей. Видимо, не случайна перекличка бунинского («У птицы есть гнез­ до, у зверя есть нора...» с лермонтовским (сравним со словами Фернандо из «Ис­ панцев»: «У волка есть берлога, и гнездо у птицы...»). Мысли, воспоминания о лермонтовском Кропотове сливаются с тягостны­ ми раздумьями о судьбах Родины, судьбах русского земледельческого народа: «Дальше я поехал, делая большой крюк, решив для развлечения проехать через Васильевское, переночевать у Писаревых. И, едучи, как-то особенно крепко задумался вообще р великой бедности наших мест. Всё было бедно, убого и глухо кругом. Я ехал большой дорогой — идивился её заброшенности, пус­ тынности. Ехал просёлками, проезжал деревушки, усадьбы: хоть шаром пока- 142