Шахов В. В., От Бояна Вещего до Есенина

который станет знаменитым С. Атакой, автором «Оскудения», «Потревоженных теней», наблюдает разорение дворянских гнёзд: «Есть очень странные чувства, и их очень трудно объяснить и назвать. Когда я, например, вижу разорение «на­ ших» дворянских гнёзд, меня всегда так и тянет смотреть эту картину. Это ужас­ но больное, томящее, ноющее чувство, но тем не менее я не в силах противиться ему и смотрю молча, весь поглощённый таким созерцанием». Думы, думы! О Руси уходящей, новых поколениях, извечном единении и конфликте отцов и детей. Как это у Лермонтова? Толпой угрюмою и скоро позабытой Над миром мы пройдем без шума и следа. Не бросивши векам ни мысли плодовитой. Ни гением начатого труда... ...Сельцо Денисьево под Раненбургом. Леонид Радин воодушевлялся лер­ монтовской думой о «полном блаженстве» бытия, сочувствует дерзкому мак­ симализму лермонтовского лирического героя. Покрытые соломой избы сель­ чан, резные ставни окон, печальные огни печальных деревень — родная земля, родные напевы («Снова я слышу родную «Лучину», Сколько в ней горя, стра­ даний и слез, — Видно, свою вековую кручину Пахарь в неё перенёс»), «Стран­ ная любовь» к горемыкам-землякам, к жизни родного земледельческого люда («Сидя за прялкой, в осеннюю вьюгу, Пела, быть может, крестьянка в тиши. И поверяла той песне, как другу, Жгучую скорбь наболевшей души»). Радинс- кий автобиографический повествователь в энтузиастическом порыве тоже жаж­ дет очистительной бури, очистительной грозы над Денисьевом, Раненбургом, грозы -над Русью («Полно! Довольно про горе ты пела... Прочь этот грустный унылый напев, Надо, чтоб песня отвагой гремела, В сердце будила спаситель­ ный гнев!»). Печаль не о своём горе звала его в народные заступники («Зреет в народе могучая сила, Край наш стоит на широком пути, То, что страдалица- мать выносила, Сын-богатырь не захочет снести»). Не ведает ещё Леонид Радин, что сбудется лермонтовское пророчество о «чёрном годе» России... 12. Бунинские Озёрки... Лермонтовское Кропотово... В книге четвёртой «Жизни Арсеньева» (глава VIII) своеобразно высвечена «лермонтовская тема». Автобиографический герой-повестователь «много времени проводил на деревне, по избам, много охотился». Охотился с братом Николаем, или же один. Борзых у них уже не было, оставалась только пара гончих. «Большими охотами», еще кое-где уцелевшими, травили волков, лисиц в отъезжих полях. Арсеньев же с Николаем были ра^ды и русаку, главная прелесть была в другом — в скитаниях по осенним полям, на осеннем воздухе. 140