Шахов В. В., От Бояна Вещего до Есенина

звали куда-то далеко-далеко, в блаженные страны, за тёмные леса, синие моря и озёра, горы высокие. Петя Семёнов вместе с автором книги уносился туда, к заоблачным высям: «Синие горы Кавказа, приветствую вас! вы взлелеяли детство моё; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу приучали, и я с той поры всё мечтаю об вас да о небе. Престолы природы, с которых как дым улетают громовые тучи, кто раз лишь на ва­ ших вершинах творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгнове­ нье гордился ею!..» Созвучное своим собственным думам-мечтам. Близко-далёкое, сказочно­ реальное, недосягаемо-обретённое... Пётр Семёнов через годы станет Семёновым-Тяншаиским , а пока юный уру- совец завидует лермонтовскому герою: «Часто во время зари я глядел на снега и далекие льдины утёсов; они так сияли в лучах восходящего солнца, и в розовый блеск одеваясь, они, между тем как внизу всё темно, возвещали прохожему утро. И розовей цвет их подобился цветку стыда: как будто девицы, когда вдруг увидят мужчину, купаясь, в таком уж смущенье, что белой одежды накинуть на грудь не успеют. Как я любил твои бури, Кавказ! те пустынные громкие бури, которым пе­ щеры как стражи ночей отвечают»!.. На гладком холме одинокое дерево, вет­ ром, дождями нагнутое, иль виноградник, шумящий в ущелье, и путь неизвест­ ный над пропастью, где, покрывался пеной, бежит безымянная речка, ивыстрел нежданный, и страх после выстрела: враг ли коварный, иль просто охотник... всё,всё в этом крае прекрасно». Урусовский мечтатель уже решил для себя: он будет путешественником, зем­ лепроходцем; хождения за три моря, путь из варяг в греки, шафрановое небо Персии, узорчатая вязь дворцов Самарканда, сказки тысяча и одной ночи — это, да имногое-многое другое, неизведанное, непознанное, волшебно-сладост­ ное... Вот ведь Лермонтов видел нечто подобное: «Воздух там, как молитва ребенка. И люди, как вольные птицы живут без­ заботно; война их стихия; и в смуглых чертах их душа говорит; в дымной сакле, землёй иль сухим тростником покровенной, таятся их жены и девы и чистят оружье, и шьют серебром — в тишине увядая душою — желающей, южной, с цепями судьбы незнакомой». Магия поэтического слова: черемуховым дурманом неясного предчувствия, колыбельным напевом младенческой зыбки, знакомо-незнакомым ароматом ап­ рельских первоцветов, несказанной жар-птицей няниной сказки... В песчаных степях аравийской земли Три гордые пальмы высоко росли. Родник между ними из почвы бесплодной, Журча, пробивался волною холодной, Хранимый, под сенью зеленых листков, О т знойных лучей и летучих песков... 137