Шахов В. В., От Бояна Вещего до Есенина

поэтических струн народной души, народного миросозерцания, воспитанно­ го исключительно в условиях земледельческого труда, как это мы находим у поэта-прасола», — констатирует очеркист. Пушкин, по мысли Успенского, «как человек иного круга», обратившись к теме деревни, не проник в «тайну крестьянского миросозерцания», художественно не приметил и не отразил «прелести, ни для кого, кроме крестьянина-земледельца, недоступные». Коль­ цов же, напротив, сумел глубоко постичь и вдохновенно отразить любовное отношение к земле, труду, настоящую поэзию трудной крестьянской жизни. Очеркист анализирует стихотворение Кольцова «Урожай», где, по его мне­ нию, «и природа и миросозерцание человека, стоящего с ней лицом к лицу, до поразительной прелести неразрывно слиты в одно поэтическое целое». Для доказательства правомерности своих умозаключений он намеревается со­ поставить это стихотворение с лермонтовским («Чтобы яснее видеть досто­ инства этого стихотворения, возьмём для сравнения известное стихотворение другого русского поэта, Лермонтова: «Когда волнуется желтеющая нива»). Логика публицистического рассуждения Успенского в том, что он воспри­ нимает лермонтовский текст с позиции «народного мировоззрения», глазами крестьянина: «Автор» в небесах видит бога, у него морщинырасходятся на челе, он начинает постигать, что такое счастье» и т. д. Такие сильные душевные дви­ жения возбудило в нем созерцание красоты природы. Каковы же эта природа икаковы эти её красоты, так растрогавшие автора? — полемически вопрошает очеркист, во многом пародийно истолковывая произведение Лермонтова, — «Желтеющая нива, лес, шумящий при звуке ветерка, малиновая слива, которая прячется в саду, под тенью сладостной зеленого листка; ландыш серебристый, обрызганный душистою росой, когда он румяным вечерком или в златой час утра приветливо кивает головой из-под куста». Здесь Гл. Успенский идет в русле традиции демократической публицисти­ ки, ратовавшей за гражданственность поэзии, за приближение её к жизни про­ стого человека. В бескомпромиссной борьбе с «чистым искусством», «дво­ рянским» искусством сокрушались порой икрупнейшие авторитеты (не всегда справедливо и обоснованно). Сошлёмся на типичное для полемики тех лет лирико-публицистическое отступление соавтора Левитова — М. Воронова из «Московских нор и трущоб», опубликованных в журнале «Русское слово»: «Тьма-тьмущая существует на белом свете этих различных вечеров. Есть, на­ пример, майский вечер, вечер любви, неги и какого-то тихого, безотчетного счастья. (Об нём, впрочем, смотри у лириков). Ещё есть летний вечер — такой приятный, усыпляющий, вгоняющий в сладостную истому: цветочки эти тебе аромат лиют, зефиры порхают, собачки вякают, коровки мычат, пастушки двухсаженными кнутиками похлопывают, селянин радостно стирает крова­ вый пот с своего лица, природа благоговейно дремлет, травка прозябает, и сверху, откуда-то, несутся не слышимые для обыкновенного смертного, но знакомые поэту звуки. Не дурен и осенний вечер, особенно когда полудрем­ лешь у камина или что-нибудь подобное, — тогда хоть из ведра валяй ливень, хоть надорвись, завывая, ветер — всё пустяки. (Я, впрочем, не испытывал, но слышал— хвалят). А зимний-то вечер, батюшки мои! Как хорош зимний вечер! Морозец, знаете, этакой небольшой,, ядрёная луна, подслеповатые звезды, гар­ монический визг полозьев, тёплая шуба, некоторый чин или титло, туго наби­ тый кошелёк, звуки и мечты, мечты и звуки... Эх, трогай, что ли!» 134