Шахов В. В., От Бояна Вещего до Есенина

посвящались народу, и в нём самом всю жизнь сказывался простой и симпатичный русский человек... стойко, неуклонно щедший к своей цели, обрывавшийся, спотыкавшийся, получавший удар то с той, то с другой стороны за своё упрямство и всё-таки изо дня в день ведший «свою линию». Про него можно сказать: «Вот — человек, несмотря на все грустные перипетии своей жизни, сохранивший в себе «душу живу». Зато толпа молодёжи провожала его на кладбище... Земля наша может гордиться, что в ней родятся такие люди, как Левитов, и подобные ему. И уж, разумеется, не их вина, если большая часть их талантов темною ночью зарывается в землю чьей-то невидимой рукой...» * * * Т ворчество А. И. Левитова, рассмотренное и осмысленное в лермонтов­ ском контексте, контексте лермонтовской традиции, открывает для нас новые страницы русской литературы. Литературное наследие Левито­ ва — одно из оригинальных явлений художественного процесса второй поло­ вины XIX века. Левитов — один из блестящей плеяды шестидесятников. «По художественному размаху только Успенские и Слепцов идут Левитову под стать», — справедливо полагал критик и литературовед начала XX века А. А. Измайлов. Ещё в минувшем веке возникала проблема «Лермонтов — Левитов»; на ру­ беже XIX—XX вв. — проблемы «Левитов — Горький», «Левитов — Чехов». Тот же Измайлов заявлял, что Левитов пишет, «как бы пророчествуя об акварельных тонах Чехова». «Чехов раз обмолвился замечанием, что женская красота всегда будила в нём чувство какой-то беспричинной, неосознанной грусти. Так именно Левитов всегда воспринимал природу»,— отмечал Измайлов, добавляя, что «ка­ кое-то женственное начало, то самое, которое отличало Глеба Успенского, Че­ хова, Гаршина, Надсона, звенело в левитовскойдуше». Левитова называли «пред­ течей Максима Горького» (А. Скабичевский, В. Никольский, Ю. Айхенвальд). М. Горький, по убеждениюНикольского, должен был своими рассказами иочер­ ками рубежа столетий заставить «читающую публику вспомнить о другом поэте голи бездомовной — Левитове, о писателе, впервые поставившем в русской ли­ тературе с беспощадной яркостью тир погибшего человека». Напомним в этой связи о том, что Левитов разрабатывает и анализирует диалектику «погибшего человека», следуя в русле психологического анализа Лермонтова и писателей «лермонтовского круга». «Я погибал!.. Мой злобный гений торжествовал...», — возьмёт Левитов к своему «Петербургскому случаю» трагические полежаевские строки. А. Измайлов, выявляя линии притяжений и отталкиваний в русле отечест­ венной художественно-философской и психологической традиции, писал: «Ле­ витов не был, подобно Горькому, буревестник, «чёрной молнии подобный», гордо реющий между тучами иморем ивозвещающий, что будет буря. Левитов — это скромная, печальная чайка, низко-низко летающая над необъятным мо­ рем человеческого страдания, сама зачерпывающая своим крылом его волны, итихо стонущая жалобным, трогательным, звенящим криком». Мятежный лер­ монтовский Парус в тумане моря голубом — ищущий бури, «как будто в буре 123