Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

74 Воспоминанія А. А. Нильскаго крючекъ, за который Дарскій, влѣзая на табуретъ, не замѣтно зацѣпилъ маленькую петлю, бывшую на спинѣ его костюма, подъ которымъ скрывался корсетъ. Перекинувъ для вида веревку и обмотавъ ею горло, онъ оттолкнулъ изъ-подъ ногъ табуретку и такимъ образомъ повисъ на спинѣ. Секретъ оказался незамысло­ ватымъ, но каковъ былъ ужасъ присутствующихъ, когда лицо артиста моментально измѣнилось, глаза налились кровью, и онъ едва могъ показать жестомъ, чтобы его сняли. Всѣ мы бросились къ нему на помощь и сняли съ крюка. Что же оказалось? Онъ забылъ разстегнуть воротъ сорочки подъ костюмомъ, и это самое могло его задушить во время представленія. Его спасла моя осто­ рожность. А вѣдь во время дѣйствія никто бы не догадался подать ему помощь, воображая, что онъ задыхается для натуральности. Оказывается, что подобные эффекты не всегда бываютъ безопасны. Я былъ весьма друженъ съ покойнымъ режиссеромъ импера­ торскаго театра и извѣстнымъ драматургомъ Николаемъ Иванови­ чемъ Еуликовымъ, который много содѣйствовалъ въ устройствѣ моихъ бенефисовъ. За послѣдніе годы я рѣдко обходился безъ его пьесы или по крайней мѣрѣ имъ присовѣтованной. По моему заказу, Куликовъ скомпановалъ «Русскіе романсы въ лицахъ». Я упро­ силъ его составить два акта изъ однихъ романсовъ, въ видѣ оперы, безъ разговоровъ. Какъ онъ первоначально ни отговаривался, но, всетаки, принялся за работу, и пьеса вышла очень удачная. Впо­ слѣдствіи, но уже безъ моей иниціативы, онъ составилъ въ подоб­ номъ же родѣ «Цыганскія пѣсни въ лицахъ», имѣющія, какъ извѣстно, неувядаемый успѣхъ. Кстати маленькій анекдотъ, отно­ сящійся къ «Русскимъ романсамъ въ лицахъ». Когда Николай Ивановичъ составлялъ эту вещицу, пришелъ къ нему знакомый священникъ и, увидя его за работой, спфосилъ: — Что пишете? — Бездѣлушку для бенефиса одного пріятеля. — Трагедію или водевиль? — Ни то, ни се, батюшка. Мы даже не можемъ придумать, какъ назвать эту исторію. Она не драма, не комедія, не трагедія, не водевиль. Вся пьса состоитъ изъ пѣсенъ и романсовъ, тутъ не го­ ворятъ ни слова, а только поютъ. — Что же это музыкальная мозаика, что ли, какая? — Какъ? Какъ вы сказали, батюшка?—радостно воскликнулъ водевилистъ. — Музыкальная мозаика,—повторилъ священникъ. — Вотъ, вотъ, вотъ... Она самая и есть! Чудесно, лучшаго и не придумать. Мы ее такъ и назовемъ. Спасибо вамъ, батюшка.