Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

Шульгинская расправа 659 Минка съ видимымъ сожалѣніемъ оставилъ лагерь и побѣжалъ въ станицу. Синяя рубаха его скоро исчезла въ воротахъ станицы. Старикъ продолжалъ сидѣть на своихъ сѣтяхъ и задумчиво и раз­ сѣянно смотрѣлъ на свѣтлую гладь рѣчки. — А што, дѣдушка,—заговорилъ Фокинъ: — не слыхалъ, нѣту въ вашихъ мѣстахъ мужика Фокина, Якима Титова? — А-а?—поднявъ голову, переспросилъ старикъ: —Фокина, го­ воришь? а каковъ изъ себя? — Такъ, мелкаго роста, сутулый. На лицо со мной схожъ; борода рыжая... — Да кто же ихъ тутъ всѣхъ упомцитъ? — отвѣтилъ старикъ послѣ довольно долгой паузы: — умножилось дюже вашего расей- скаго народу у насъ... Ты откель, говоришь, родомъ-то? — Да мы пензенскіе. — Не въ примѣту, братъ, не видалъ, да и наврядъ онъ тутъ: ваши все по Медвѣдицѣ, по Хопру останавливаются, а тутъ какіе по ближности, все воронежскіе... — То-то я прослыхалъ въ Троицкомъ,—мы въ гарнизонѣ тамъ служили,—какъ разъ случился тамъ въ работныхъ людяхъ нашъ оттольній, пензенскій мужикъ, такъ онъ-то и разсказалъ мнѣ: «ушелъ, говоритъ, отецъ твой на Донъ, въ-казаки». — Ну, тамъ, стало быть, не иначе,—сказалъ старикъ и всталъ. Одначе пойтить, видно, и мнѣ допой, — проговорилъ онъ, глядя на станицу, утонувшую уже въ лѣтнихъ сумеркахъ, и взвалилъ на спину свои сѣти:—прощайте, братцы! И покачивая мѣрно своей широкой спиной, онъ зашагалъ и скрылся въ сумеркахъ въ томъ же направленіи, гдѣ за нѣсколько минутъ исчезъ Минка. Фокинъ легъ на спину и вздохнулъ. — Эхъ, спина моя, горемычная спина! — громко зѣвая, прого­ ворилъ онъ и задумался. Скоробогатовъ помолился на востокъ и легъ съ нимъ рядомъ, накрывшись шинелью. Ночь была тихая и ясная. Звѣзды мерцали въ высокой и темной лазури и ласково глядѣли на землю. Глядя на нихъ, Скоробогатовъ вспомнилъ о своей далекой родинѣ, о ма­ ленькой деревушкѣ на Волгъ, близъ Ярославля... Что-то тамъ дѣ­ лается теперь? Живы ли его старики и братъ? Вотъ ужъ третій годъ, какъ его взяли, и ни слуху ни духу объ нихъ. Домашнія картины одна за другой торопливыми вереницами понеслись въ его головѣ, и страстная тоска охватила его. Ему вспомнился такой же тихій и прозрачный вечеръ дома, на покосѣ. Такъ же блестѣли и мигали звѣздочки, такая же свѣжесть была кругомъ; тоскливые, неотразимо влекущіе звуки пѣсни лились и дрожали въ воздухѣ: Ты объ чемъ, моя кукушечка. Объ чемъ ты кукуешь?