Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

Воспоминанія М. Ѳ. Каменской 651 то одеревенѣніи, не могла ни жалѣть маменьку, ни плакать, ни молиться. И только поутру 21 сентября, въ день похоронъ, когда я увидѣла тетушку Прасковью Васильевну Толстую и кузинъ мо­ ихъ, Лизавьку и Сашеньку, изъ груди моей вырвалось первое страшное рыданіе. Помню, что добрѣйшая тетя Надя, которая очень любила изъ себя представлять «esprit fort», очень разсердилась на меня за это шумное проявленіе моихъ чувствъ, даже закричала на меня: «Машенька, нельзя ли безъ этихъ театральныхъ эффектовъ! Я этого терпѣть не могу!». Я страшно обидѣлась*и сейчасъ же спряталась отъ нея подъ папенькино теплое крыло. И онъ, и те­ тушка Прасковья Васильевна, сейчасъ же заступились за меня и уняли порывъ благоприличія тети Нади. 21 сентября въ этомъ году было такъ жарко, что мы всѣ шли за гробомъ маменьки въ однихъ платьяхъ. Помню, что добрѣйшій профессоръ Петръ Григорьевичъ Рѣдькинъ, идя съ нами, сказалъ: «этотъ тихій теплый день—живое изображеніе характера покойницы графини». Народу на похоронахъ маменьки, особенно бѣдныхъ, которыхъ она всю жизнь свою не переставала поить-кормить, было столько, что казалось некуда было яблоко бросить. И всѣ эти бѣдные съ громкими благословеніями провожали благодѣтельницу свою до Смоленскаго кладбиш;а. Есть у насъ, у русскихъ, повѣрье, что «бѣда одна не ходитъ, а бѣда за собою бѣду ведетъ». Такъ и у насъ случилось: не прошло съ маменькиной смерти полъ-года, какъ наша вѣчная страдалица сестра Лизанька отправилась вслѣдъ за ней, въ злѣйшей скоро­ течной чахоткѣ. Послѣ смерти маменьки Лизанька, полная надежды еш;е выздоровѣть, если къ ней пригласятъ доктора Оверлаха, опять пристала къ отцу моему съ этой просьбой. Онъ на этотъ разъ на­ шелъ, что жестоко будетъ отказать ей въ ея желаніи, и Оверлахъ былъ приглашенъ. Но тутъ уже пришелъ чередъ исполниться пред­ сказаніямъ нашего стараго друга, Андрея Егоровича Шестакова. Молодой докторъ слишкомъ поусердствовалъ, желая сильными средствами подогнать запоздавшую натуру, и добился этимъ только того, что подкошенныя прежде продолжительными болѣзня­ ми силы бѣдной страдалицы не выдержали, и она 10 февраля 1836 года, 24-хъ лѣтъ отъ роду, въ страшныхъ страданіяхъ, отдала Богу душу. Все время болѣзни несчастной сестры моей я была съ нею неразлучна, и памятны мнѣ до сихъ поръ всѣ ея муки и ея послѣдняя улыбка, именно переходная улыбка отъ міра стра­ даній и слезъ къ міру вѣчнаго блаженства. Голубушка моя Ли­ занька въ эту минуту, должно быть, увидала что нибудь очень хорошее и улыбнулась, и эта неземная улыбка такъ и застыла на мертвыхъ ея устахъ. Похороны Лизаньки вышли очень оригинальны: всѣ академи­ ческія дѣвицы выпросили у папеньки позволеніе нести подругу