Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

640 Воспоминанія М. Ѳ. Каменской 1835 годъ. Лакеи разносили на подносахъ въ бокалахъ папенькину водянку, она шипѣла и поддималась бѣлою пѣною; гости пили ее, цѣловались, и все въ залѣ кипѣло жизнью и весельемъ... Всѣ, сами не зная, кажется, почему, съ такимъ восторгомъ встрѣчали неиз­ вѣстный еш;е никому новый годъ. Я одна знала, почему съ грустью провожала мой милый старый годъ: я чувствовала, что все, что было въ немъ мнѣ дорогого, ушло отъ меня навсегда. Несторъ Васильевичъ въ этотъ вечеръ, можно сказать, былъ неистош;имъ. Онъ придумалъ еш;е для папеньки сюрпризъ: гово­ р ящ ія живы я к а р тины . Я попала въ картину «девять музъ и Аполлонъ». Кукольникъ долженъ былъ представлять Аполлона, вдовушка Глинка и насъ восемь барышень получили роли девяти музъ. Меня Несторъ Васильевичъ назвалъ Мельпоменой, далъ мнѣ маску, кинжалъ и сунулъ въ руку бумажку, на которой было на­ писано: «Мельпомена восклицаетъ И въ трагедьи возрыдаетъ»... И такъ каждой изъ дѣвицъ онъ роздалъ атрибуты той музы, которую она должна была изображать, и стихи, которые ей слѣдо­ вало сказать. Самъ же взялъ въ руки бумажную лиру, сталъ въ середину, а насъ всѣхъ поставилъ кругомъ себя въ разныя подхо­ дящія сюжету позы. Я сна^.ала храбрилась, но когда Несторъ Ва­ сильевичъ приподнялъ мнѣ руку, прикрылъ мнѣ маскою полъ-лица и показалъ, какъ держать кинжалъ, у меня вдругъ потемнѣло въ глазахъ, я забыла все: кто я? что я? и думала только объ одномъ: онъ выбралъ для меня атрибутомъ маску и кинжалъ, значитъ онъ думаетъ, что я коварная и злая. Ято я сдѣлала:’ за что еще эта новая обида? - Кукольникъ началъ декламировать съ анфазомъ уморительные стихи Тредьяковскаго. Кто-то сбоку мнѣ подсказалъ; «Машенька, вамъ говорить!»—и я рѣшительно не помню, какъ я, вмѣсто того, чтобы «восклицать и возрыдать», какъ слѣдовало Мельцоменѣ, едва слышно проговорила мои стихи и вдругъ почувствовала, что кто- то крѣпко поцѣловалъ меня въ голую шею и добрымъ, тихимъ го­ лосомъ сказалъ мнѣ на ухо: «Маша, вѣдь Мельпомена его муза». Я сейчасъ узнала родной мнѣ голосъ: это была маменька, которая хотѣла ободрить и поддержать меня въ ту минуту, когда я теряла силу. Дорогая моя не выдержала, проговорилась и показала мнѣ, что она все знаетъ и страдаетъ вмѣстѣ со мною. Отъ словъ ея я сейчасъ ожила и поняла, что я—Мельпомена, муза трагедіи; зна­ читъ я его муза. Я точно прозрѣла; давно покинувшее меня счастье вновь ворвалось въ мою больную душу. Вообще ночь новаго 1835 года открыла мнѣ много новаго. Послѣ ужина, когда я при­ сѣла на диванъ, чтобы отдохнуть отъ галопа, въ которомъ кавалеры затаскали меня,—представьте себѣ мое удивленіе,—Несторъ Василье-