Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

636 Воспоминанія М. Ѳ. Каменской ЧТО СЪ нимъ случилось что нибудь новое, ужасное. Я такъ и за­ мерла на мѣстѣ... Въ головѣ моей завертѣлись вопросы; но если съ Нестромъ Васильевичемъ и случилось что нибудь непріятное, я-то чѣмъ виновата.^ за что онъ меня такъ нестерпимо обидѣлъ? А тутъ вдругъ меня подстрекнуло женское самолюбіе; мнѣ не захотѣлось показать ему, что я замѣтила его странный со мною поступокъ: я сейчасъ же скорчила равнодушное лицо, вышла, какъ ни въ чемъ не бывало, въ залу и весело начала заниматься гостями, но въ сердцѣ моемъ что дѣлалось въ это время, только одному Богу из­ вѣстно. Такой муки не желаю я врагу лютому. Немного погодя. Кукольникъ пришелъ въ залу, началъ, какъ всегда, устроивать разныя игры, былъ очень любезенъ со всѣми гостями и со мною говорилъ въ обш;ихъ разговорахъ. Но ко мнѣ отдѣльно не подошелъ ни разу и не сказалъ мнѣ ни одного задушев­ наго слова. Женская гордость не позволила мнѣ даже подойти къ нему спросить, что значитъ эта перемѣна, и я держала себя съ нимъ также, какъ онъ со мной. И съ этого самаго дня не­ винное чистое счастье ни разу ко мнѣ не во 5 ,враш;алось. Осталось на мою долю только страшное горе, которое я глубоко припрятала на душѣ. И даже отцу и матери не пожаловалась на мое несча­ стье; но они, кажется, замѣтили перемѣну въ обраш,еніи Нестора Васильевича со мною и очень ею огорчились; можетъ быть, они, добрѣйшіе мои, между собою тоже составили какой нибудь радуж­ ный планъ насчетъ моего будуш;аго счастья съ Кукольникомъ, и когда онъ у нихъ неожиданно руцгился, тоже стали грустны и печальны, но тоже молчали, потому что стараніе разъяснить стран­ ную перемѣну Нестора Васильевича въ отношеніи меня могло бы навести его на мысль, что меня хотятъ навязать ему насильно, чего онъ, повидимому, совсѣмъ не желалъ. Должно быть, это сообра­ женіе возмутило гордость отца моего, и онъ также, какъ и я, хо­ тѣлъ показать Кукольнику, что никакой перемѣны въ немъ не за­ мѣтилъ, и остался съ нимъ всегда милъ и ласковъ, какъ прежде. И никогда о своемъ тайномъ горѣ ни мнѣ, никому не сказалъ ни слова. Маменька вела себя съ Несторомъ Васильевичемъ точно также, какъ отецъ мой, совсѣмъ попрежнему. Но, какъ женш;ина, она тоньше чувствовала и, должно быть, понимала мои страданія, потому что ея глаза не переставали слѣдить за мною. И если она не говорила мнѣ объ этомъ ни слова, то только потому, что не могла ничѣмъ помочь моему горю, и я ей за это была сердечно благодарна, потому что тогда жизнь моя была разломана на двѣ половины и ничѣмъ даже не напоминала моего прежняго безмятеж­ наго счастья. Днемъ женская гордость моя заставляла меня при­ творяться спокойной, веселой, обманывать себя и другихъ, а по ночамъ отъ невыносимаго горя — обливаться горючими слезами.