Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

428 В. В. Глинскій Россіи идетъ общее пробужденіе, когда Финляндія, Малороссія и Западный край отозвались уже на призывъ жизни, — что же ты молчишь одна, отдаленная моя Сибирь?» «Обвиненіе, взведенное противъ сибирской молодежи, — говоритъ Ядринцевъ въ статьѣ о Щаповѣ, — создавшее цѣлое дѣло, было тѣмъ несообразнѣе, что об­ виняемыми были дѣти, юноши — все это, вмѣстѣ съ Щаповскимъ «плодомъ досуга» въ видѣ патріотическаго стихотворенія, едва ли могло повліять на отпаденіе территоріи въ 250.000 квадратныхъ верстъ отъ Россійской имперіи. Тѣмъ не менѣе на разслѣдованіе истрачена была масса денегъ и времени, и Щаповъ прогулялся изъ Иркутска въ Омскъ... Другимъ это стоило дороже; у нѣсколькихъ молодыхъ людей вычеркнуто нѣсколько лѣтъ жизни. Къ числу мо­ лодыхъ людей, потерявшихъ нѣсколько лѣтъ жизни, принадлежали Потанинъ и Ядринцевъ. ПотаПипъ былъ приговоренъ къ лишенію правъ состоянія и крѣпостнымъ работамъ, а Николай Михайловичъ отбылъ въ Омскѣ два года тюремнаго заключенія и потомъ высланъ на житье въ г. Шенкурскъ. Два года провелъ Ядринцевъ въ стѣнахъ Омскаго «мертваго дома», «дома плача и скорби». По нѣкоторымъ отрывкамъ изъ его очерка «Одиночное заключеніе» ‘) можно достаточно наглядно нарисовать себѣ душевное состояніе молодого узника. «Я осмо­ трѣлъ комнату, — описываетъ онъ. — Это была обыкновенная се­ кретная камера, шаговъ 6 Ѵ 2 въ длину и шага 3 въ ширину. Свѣтъ тускло пробивался въ запыленныя и загаженныя мухами рамы; рѣшетка дѣлала окно еще темнѣе. Стѣны комнаты были покрыты красными пятнами—слѣдъ чьей-то ожесточенной борьбы съ клопами, въ сторонѣ стояла занимающая полкомнаты кровать съ арестантскимъ тюфякомъ, толстымъ, какъ рогожа, покрытымъ тоже кровавыми пятнами. Подъ кроватью, въ слоѣ пыли, валялась портянка и деревянный обрубокъ, залитый саломъ; слѣдъ прежняго жильца... Кто онъ былъ: убійца, воръ или разбойникъ?.. Но что придавало болѣе всего мрачный и узничный видъ секретной, это— большая, черная дверь съ маленькимъ столикомъ, въ которую то и дѣло заглядывалъ часовой и за которой въ антрактахъ онъ бря­ цалъ ружьемъ... «Боже мой, мать моя, мать моя! что, если бы ты увидѣла здѣсь своего сына!»—мелькнуло въ головѣ моей. У меня что-то стиснуло подъ сердцемъ и начало душить меня... Все дѣт­ ство, полное ласки и любви, вся юность, полная живыхъ и ча­ рующихъ впечатлѣній жизни, вспыхнули передо мною; старыя, свѣтлыя картины нахлынули на меня сотнями образовъ... Зашеве­ лилось въ сердцѣ и недавнее прошлое, озаренное яркимъ свѣтомъ весны и надежды... А закатывающееся солнце, какъ нарочно въ это время, ударило въ тусклое окно и мутнымъ пятномъ отрази- «Русская община въ тюрьмѣ и ссылкѣ».