Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

386 P . И. С ѳм ѳн тк о в ск ій наго спора касаться не будемъ. Но несомнѣнно одно, что люди придерживающіеся принципа; искусство для искусства, должны отвергнуть Ломоносовскую музу, какъ фальшивую по существу, и наоборотъ люди, защищающіе тенденціозную поэзію, должны при­ знавать Ломоносова большимъ поэтомъ. На самомъ дѣлѣ у насъ происходитъ какъ разъ обратное; чистые эстетики восторгаются Ломоносовымъ, а защитники тенденціозной поэзіи относятся къ нему пренебрежительно. Не служитъ ли это новымъ доказатель­ ствомъ путаницы, господствующей въ понятіяхъ нашихъ литера­ турныхъ критиковъ? Но какъ бы то ни было, Ломоносова надо признать государственнымъ поэтомъ въ полномъ смыслѣ этого слова, какъ былъ проникнутъ государственностью и Кантемиръ, какъ проникнуты общественнымъ и государственнымъ сознаніемъ и всѣ позднѣйшіе большіе русскіе писатели; для всѣхъ ихъ, на­ чиная съ Кантемира и кончая Салтыковымъ, служеніе искусству равносильно служенію обществу и государству. Во всей русской литературѣ наберется развѣ два-три болѣе значительныхъ поэта, которые отрѣшились отъ государственности и служили чистому искусству или другимъ проявленіямъ человѣческаго духа. Во вся­ комъ случаѣ родоначальники нашей изящной словесности были до мозга костей государственными писателями и мощною рукою на­ ложили этотъ отпечатокъ на всю русскую литературу. Этимъ въ значительной степени объясняется, что Ломоносовъ, нисколько не измѣняя чувству внутренняго долга, напротивъ, всѣми силами своей души служа высшимъ сознаннымъ имъ цѣлямъ, пріурочи­ валъ свои поэтическія произведенія къ государственнымъ собы­ тіямъ, что ничто его такъ не вдохновляло, какъ наука и польза государственная, которыя для него сливались въ одно. Онъ пер­ вый въ своихъ одахъ заговорилъ о русскомъ «обществѣ», но на­ деждъ своихъ онъ на него, какъ и Кантемиръ, не возлагалъ. Оно представлялось ему объятымъ «тьмою невѣжества», и онъ спрашивалъ себя, гдѣ та сила, которая можетъ разсѣять эту губительную тьму. «Я межъ стенаніемъ валовъ Бѣлаго, Чернаго, Балтійскаго, Кас­ пійскаго моря и самого океана духомъ обращаюсь, вездѣ Петра Великаго вижу въ потѣ, въ пыли, въ дыму, въ пламени... Бла­ женны тѣ очи, которыя божественнаго сего мужа на землѣ видѣли. Блаженны и треблаженны тѣ, которые потъ и кровь свою съ нимъ и за него проливали, и которыхъ онъ за вѣрную службу въ главу и въ очи цѣловалъ помазанными своими устами». Такія чувства внушалъ Ломоносову давно лежавшій въ гробу Петръ, отъ кото­ раго онъ «ни почестей, ни наградъ» ожидать не могъ. Онъ былъ увѣренъ, что въ Россіи есть только одна сила, которая можетъ покончить съ «ночью варварства», указать ей «путь яснаго по­ знанія». Онъ не вѣрилъ, чтобы интеллигенція того времени могла помимо государственной власти достигнуть этой цѣли, и поэтому