Исторический вестник. 1894 г. Том LVII.

Юрьева могила 289 фразъ, а въ гостинной водворилось вялое молчаніе, прерываемое только шорохомъ безпокойныхъ ножекъ Сарры, профессоръ под­ нялся и сталъ прош,аться. Соломонъ Борисовичъ выразилъ сожа­ лѣніе. Гостепріимство его не знало границъ, онъ не прочь былъ оставить гостей обѣдать. — Правда и то, что обѣдъ нашъ не отвѣчалъ бы завтраку, — откровенно объяснилъ Соломонъ Борисовичъ.—Однако всежъ-таки нашлось бы чего пожевать. Ну, до пріятнаго свиданія. Я надѣюсь, і что вы теперь будете частымъ посѣтителемъ Каменнаго Брода, профессоръ! Николай Кондратьичъ, вы также не забудете насъ. Дай Богъ... Онъ хотѣлъ сказать; «чтобъ мы не поссорились съ вами въ другой разъ». Но выраженіе его глазъ было краснорѣчивѣе словъ. — Я счастливъ былъ бы, если бы и отецъ... началъ Николай Кондратьичъ и тоже не досказалъ. — Знаю, знаю, молодой человѣкъ! Что дѣлать! Когда я жилъ въ Парижѣ, то однажды вечеромъ вспомнилъ вашего папашу въ кафе Riche. Мнѣ показалось, что онъ сидитъ и читаетъ газету. Я съ искренней радостью бросился къ нему, но, разумѣется, я разочаровался. Толстый нѣмецъ проворчалъ: «убирайтесь къ чорту». Я бы полъ-пальца далъ своего отрубить и даже хладнокровно смо­ трѣлъ бы, какъ его, брошеннаго въ воду, съѣдаетъ хиш,ная рыба, лишь бы только... Oil, mon Dieu! вы понимаете! «Графъ» не присутствовалъ въ гостинной —онъ не допускался въ общество дамъ. Но, руководимый рѣдкимъ чутьемъ, онъ дога­ дался кликнуть кучера, и, когда гости вышли на крыльцо, укра­ шенное чучелами договъ, экипажъ уже стоялъ и ожидалъ ихъ. Трогательно прощался съ гостями Соломонъ Борисовичъ. Онъ посылалъ имъ воздушные поцѣлуи. «Графъ» вскочилъ на подножку. Экипажъ тронулся, а онъ все балансировалъ на подножкѣ и то­ ропливо говорилъ въ полголоса; — Какъ видите, я приструнилъ его. Онъ шелковый. Туда же, важничаетъ! Нѣтъ, я свою жидову держу въ рукахъ. Не осудите за хлѣбъ и соль. Пѣтушиные гребешечки моя имагинація. Что, вѣдь не дурно, какъ Бога люблю? Наконецъ, за воротами онъ соскочилъ съ подножки, и гости укатили. ХХХѴШ. Кондратій Захарычъ боялся самого себя. Онъ всю жизнь ста­ рался не волноваться, чтобы не вышло худо. Рѣдко бывалъ онъ въ такомъ тягостномъ положеніи. Приказалъ, и не послугаались. Не надо было приказывать. А теперь что же дѣлать? Прежде всего, онъ не будетъ говорить съ сыномъ недѣли двѣ. У него достало бы