Евгений Давыдов. Жизнь, отданная музыке.

задорно переговаривались парни и девушки. Я с трудом представил себе, что иду той же дорогой, по которой полвека назад ежедневно проходили тысячи фабрич­ ных. «Из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди», - писал Горький. Теперь здесь уже не было серых домов, не было угрюмых лиц. По контрасту мне ещё более отчёт­ ливо вспомнились первые страницы горьковской повес­ ти: «Грязь чмокала под ногами, раздавались хриплые восклицания сонных голосов, грубая ругань зло рвала воздух...» И мне вдруг послышалось, будто весёлые меха баяна вдруг заиграли что-то надрывное - не то жалобу, не то проклятье. В воображении возник образ возможного начала оперы: непроглядная темнота ночи, рабочая слободка, пьяный смех и отчаянная, звенящая болью и тоской песня фабричного... Я искал людей, которые могли ещё помнить те вре­ мена. Встречался с кадровыми рабочими Сормова, со старыми большевиками - участниками первых маёвок. Они напели мне мелодии песен, которые звучали на ра­ бочих сходках наряду с революционными маршами тех лет. Из этих мелодий впоследствии родилась тема мужс­ кого хора. В ходе этих же дружеских бесед и воспомина­ ний, которыми щедро делились со мной потомственные сормовичи, мне удалось почувствовать интонацию ра­ бочей кадрили, которая вошла в картину маёвки. Старые большевики охотно рассказывали мне не только о памятных днях кануна первой русской револю­ ции, но и о тех людях, которые послужили прообразами героев Горького. И я вдруг понял, что это не только прошлое. Ведь и Пётр Заломов ещё сравнительно не­ давно был вместе с нами, ведь и его мать, горьковская Ниловна, дожила до 30-х годов и сама увидела победу того дела, за которое боролась вместе со своим сыном. Я встречался с женой Заломова, в опере - Сашенькой. И