Антонов В.Ф., Герман Лопатин

ческой судьбе его отца. В сущности, я предпочел бы, что­ бы он вовсе ничего не знал о ней и считал бы меня давно умершим...» Но есть и другая, может быть, более веская причина. Герман Александрович пишет брату: «по характеру моих отношений с его матерью, мне нельзя бы- ло бы не внести в переписку с ним или фальшь, или сдержанность, чего я не умею и не хочу. К тому же са­ мый факт этой переписки едва ли был бы по сердцу его матери; а я не желаю ни за что на свете портить их вза­ имных отношений внесением в них каких-либо диссонан­ сов. Да, наконец, о чем я могу писать ему в этих усло­ виях? Что я знаю о своем сыне, чтобы иметь хотя какое- нибудь представление о том, кому я пишу...» Когда Герману Александровичу подробно описали жизнь сына, который в то время уже изучал курс юриди­ ческих наук, он ответил: «Пусть он живет занимательно, ярко, со всей полно­ тою и разнообразием житейских впечатлений! Пусть даже самая наука будет для него ответом на спрос собственной души и на требования жизни, а не фор­ мальной обязанностью, наложенной обычаем в зара­ нее предустановленных рамках... Я отношусь довольно скептически к необходимости и желательно во всех случаях рутинного «прохождения» казенного курса и дальнейшего, столь же рутинного «прохождения» жизни, с периодическими появлениями каждого '20-го числа в дверях государственного казначейства»,* В 1904 г. переписка узников с родными осложни­ лась. Они только случайно узнали, что причиной тому была война. Власти даже от них старались скрыть по­ ражение на фронте русоко-ядонской войны. Но это бы­ ли последние меры притеснения, которые свидетельст­ вовали не о силе, а о слабости режима. Революция уже стучалась в дверь России. * В царской России 20-е число каждого месяца было днем вы­ дачи жалования.